Прохожие замедлялись, отводили глаза или, наоборот, смотрели слишком жадно, будто пытались заранее рассмотреть подробности, которые потом можно будет пересказать за ужином. Айман вёл её бережно и вся сцена складывалась в готовую печать: дядя и племянница, пострадавшая и спаситель, нарушение и последствие. Всё работало. Даже стены, казалось, прониклись и решили молчать убедительнее обычного.
— Через пару минут было бы ещё лучше, — прошептала Айрис, не поднимая головы. — Я почти дождалась.
— Уже идеально. Голос, платье, дыхание. Особенно дыхание. Даже я на секунду тебе поверил, — Айман не сбился с шага. Айрис кивнула едва заметно, как бухгалтер, сверивший итоговую строку. Потом приблизилась чуть сильнее, закрепляя роль: испуганная, слабая, спасённая, почти повисшая на его руке. Для окружающих — бедное дитя после кошмара. Для него — маленькая змея под камзолом:
— Теперь ты мне должен.
— Лимонные пирожные, — ровно сказал он. — Хоть годовой запас. И, видимо, отдельного кондитера, потому что после сегодняшнего ты сочтёшь коробку оскорблением масштаба.
— Не исключено.
Из-за поворота показались двое младших чиновников. Увидев их, оба поспешно отвели глаза, как от святыни, которую только что уронили в грязь, а теперь очень не хотят отвечать за реставрацию. Люди расступались быстро, нервно, с готовностью, предпочитая не мешать чужому несчастью, особенно если оно идёт под руку с Первым помощником канцлера. Вопросы уже созревали сами, в тишине, как плесень в закрытом архиве.
Айман играл безупречно. Лицо — сдержанное участие. Плечо — подставлено. Рука у её локтя, достаточно крепко, чтобы поддерживать, достаточно осторожно, чтобы не выглядеть хозяином положения. Голос тёплый, почти ласковый, вплетённый в паузу так, чтобы свидетели услышали заботу и не заметили сталь.
— Он успел тебя тронуть?
Айрис вздрогнула на нужной ноте. Голос вышел хриплым, срывающимся, почти благодарным за возможность не отвечать прямо.
— Нет. Конечно, нет. Не успел…
Фраза оборвалась правильно: между стыдом и страхом, без грубых деталей, которые портят и легенду, и аппетит публики. Айман кивнул, фиксируя: строка принята, расход подтверждён, убытки списаны на Карнара.
Он свернул в боковой проход, уверенно, будто заботился о её покое, а не уводил с глаз долой главную участницу недавнего государственного театра с элементами удушения. Здесь не было почти никого. Редкие окна, тусклый свет, вытянутые тени. Место отлично подходило для тихих разговоров, быстрых решений и прочих вещей, которые в приличных домах потом называют «недоразумениями», если все выжили.