— Пойдём здесь. На тебя достаточно посмотрели.
Айрис почувствовала, как меняется давление в его руке. Мягкая забота отступала, из-под неё проступал другой ритм — натянутый, холодный, почти злой. Айман больше не играл. Настоящий выходил из глубины, как стальная игла из бархата.
Они прошли несколько шагов, и он резко свернул в нишу, когда-то предназначенную то ли для статуи, то ли для очень застенчивого покойника. Айман толкнул её внутрь без грубости, но и без возможности отказаться. Одна рука легла ей на плечо, вторая — на камень у головы. Между ними остался один вдох. Очень короткий. Неприлично честный.
Он молчал. Просто смотрел. Долго, неподвижно, с холодной оценкой.
Айрис выдержала взгляд, хотя под камзолом его запах становился почти оскорбительно близким: бумага, чернила, дорогая ткань, усталость, власть и что-то тёплое, телесное, никак не желавшее вписываться в чиновничий образ. Она вдруг слишком остро ощутила, что камзол на ней — его. Что плечи укрыты его вещью. Что под ней платье всё ещё смято после сцены, а он стоит, будто собирается переписать права собственности на воздух вокруг неё.
— Я тебе помогла, — сказала она тихо, с нажимом. — Чем ты ещё недоволен?
Айман чуть склонил голову, словно её реплика прошла внутреннее голосование и была одобрена с поправками.
— Ты выбрала интересную форму дипломатии. Телесную. Очень выразительную. Достаточно уязвимую, чтобы её обсуждали, и достаточно точную, чтобы ей поверили. Иногда тело действительно считывается лучше любых писем, особенно в обществе, где письма всё равно читают слуги, любовники и враги.
— Не благодари, — сухо сказала Айрис. — Я скромна.
— Это заметно. Особенно по тому, как ты положила его руку себе на шею при свидетелях, которых сама же заказала почти по списку.
— Ты пришёл не один. Значит, список был разумный.
— Разумный, — согласился он. — Но у такой сцены будет след. И он пройдёт не только по Карнару. По мне тоже.
— Твоя репутация сегодня выросла вдвое. Лорды в восхищении, канцлер в экстазе, писец, кажется, поседел от близости к истории. Ты теперь бравый дядя, оттащивший развратного лорда от чистой, дрожащей девы. Тебя будут ставить в пример юношам, вдовам и, возможно, плохо воспитанным охотничьим псам.
— Чистой девы? — Айман чуть приподнял бровь.
— Абсолютно. Если правильно вывернуть историю, я — чиста и невинна, как первые ландыши. Ты — спаситель. Он — мерзавец, который не успел. Знаешь, сколько таких историй заканчиваются отставкой, болезнью и поездкой в родные края навсегда? Ты ведь и до этого вёл Карнара, куда надо. Просто теперь у тебя рычаг. Можешь не делать вид, будто это не подарок.