— Ах, дядя-дядя, — прошептала она, прячась за насмешкой. — У вас тут только что племянницу чуть не… а вы туда же. Это становится эпидемией.
Голос Аймана опустился ниже, стал глухим, с хрипотцой, где гнев уже мешался с желанием и проигрывал ему с пугающей скоростью:
— Назовёшь меня дядей ещё раз — поставлю тебя на колени. Но не для молитвы.
Поцелуй пришёл приказом. Глубокий, жёсткий, почти яростный. Язык вторгся требовательно, сплетаясь с её в жарком, влажном ритме, где каждый толчок был одновременно наказанием и признанием. Его ладонь скользнула ниже по бедру, сильно сжала сквозь ткань, боль вспыхнула предупреждением. Айрис вздрогнула и вместо того, чтобы отстраниться, её тело шагнуло навстречу. Вызов на вызов.
Она вцепилась в его плечи ногтями — зло, точно, оставляя на ткани и коже метки возражения. Потом ответила на поцелуй с яростным удовольствием: языком, зубами, всем телом, будто забирала обратно украденную территорию. Его рука на талии стала жёстче, плотно прижимая её, что она чувствовала каждую линию его тела — твёрдую, горячую, напряжённую. Камень за спиной оставался холодным. Айман — обжигающим. Это противоречие било по нервам сильнее любого страха, заставляя кровь гулко стучать в висках и ниже, в тяжёлой, сладкой пульсации между ног.
Он хотел ближе. Глубже. Не ласкать — стереть. Всё чужое: руки, взгляды, имя Карнара, даже Талегона с его липкой влюблённостью. Хотел оставить на ней себя, как единственную реальность, к которой её тело будет возвращаться завтра, в другом платье, при других людях, в любой лжи.
— Ты уже моя, — выдохнул он ей в губы, голос низкий, почти вибрирующий. — Поняла?
Она усмехнулась почти беззвучно, тяжело дыша, и медленно провела ногой вверх по его бедру — откровенно, дерзко, с кошачьей неторопливостью. Через ткань, ощущая, как он твердеет от этого движения.
— Это входит в официальный протокол спасения?
— Айрис. В глаза, — Айман взял её за подбородок и поднял лицо. Она посмотрела. И на этот раз маска дала трещину, потому что ей самой стало интересно, кто из них первым отведёт взгляд.
Никто не отвёл.
Второй поцелуй был горячее и опаснее первого. В нём уже не было внезапности — только осознанный выбор, и потому он оказался хуже. Айрис медленно провела ногой выше, прижимаясь бедром к его напряжению, имитируя покорность, которую оба знали — ложь. Он стиснул зубы, упёрся лбом в её лоб, тяжело дыша, и стоял так, будто удерживал не её, а самого себя на самом краю.
Он почти переиграл её. Почти. И это «почти» он не собирался ей прощать.
Он отступил резко, в поиске границ, пока они ещё не сгорели окончательно. Провёл рукой по лицу, возвращая себе выражение, имя, должность и хотя бы видимость рассудка.