Айман дал напряжению дозреть, расправиться между ними до предела… И вдруг рассмеялся. Тихо, почти тепло, с неожиданной лёгкостью. Смех не снимал опасность, он просто менял владельца сцены.
— Приятно видеть, — сказал он, — что хоть в каких-то семьях родственники ещё стоят друг за друга. В столице чаще наблюдаешь, как родство превращают в доходную статью: сначала женят, потом продают влияние, потом сдают письма в канцелярию и плачут на похоронах так убедительно, будто прайс-лист не они составляли.
Таргон моргнул. Айрис тоже. Напряжение сместилось. Айман отошёл в сторону, размыкая треугольник:
— Рад знакомству, Таргон. Теперь понимаю, почему ты ей дорог.
Таргон понял первым. Уголок его рта дрогнул, коротко, невольно. Диалог оказался именно проверкой: грубой, ядовитой, садовой, с семейным шантажом вместо приветственной музыки и прикосновениями на грани приличия вместо визитной карточки. Но он выдержал, достаточно твёрдо, чтобы Айман признал: материал пригоден.
Айрис смотрела на Аймана, будто выбирала, чем удобнее его ударить: чашкой, книгой или всем родом Беланир сразу, включая мануфактуры, семейную честь и дальних родственников с тяжёлыми подсвечниками. Айман сел на свободный стул лениво, уже без нажима, словно минуту назад не превращал сад в полевой штаб, а всего лишь уточнял погоду, урожай и пригодность чужого брата к скрытой службе.
— Мне говорили, вас перевели в третий гарнизон?
— Сейчас временно в штабе, — подтвердил Таргон, садясь. — В аналитической группе.
— Неудивительно. Рекомендации, происхождение, образование. Хотя странно, что вас не направили в канцелярию. Там любят молодых людей с почерком, лицом и способностью не задавать вопросов вслух. Последнее ценится особенно: половина аппарата построена на людях, которые не понимают, куда идут бумаги, но несут их с прекрасной осанкой.
— Я предпочёл практику. И интересуюсь управлением. Отец однажды передаст мне мануфактуры, а я хотел бы понимать не только бухгалтерию.
— Целеустремлённый, с головой и мотивацией, — проговорил Айман почти отстранённо. — Надёжные семейные связи, чистое прошлое, отсутствие видимой глупости. Редкий набор. В столице за такое либо берут на службу, либо срочно женят, чтобы не пропало.
Таргон едва заметно улыбнулся, и Айман поймал не жест, а отклик: Айрис поняла его сразу. Между ними существовала старая скорость понимания, что появляется не за месяцы интриг, а за годы общих дворов, падений, секретов и чужих взрослых, которым лучше ничего не рассказывать. Это раздражало почти так же, как фамилия Беланир. Чужое право на Айрис могло оказаться тихим, законным, почти детским, спрятанным в короткой усмешке. А такие права Айману особенно хотелось проверить на прочность. Желательно огнём.