— Рири, не провожай. Увидимся ещё. И перестань есть сладкое на ночь, у тебя снова щёчки появились.
Айрис застыла. Айман медленно повернул голову.
Таргон уже шёл к выходу, но у дорожки задержался на полшага и оглянулся. Проверял: дальше между ними будет разговор, а не казнь. Айрис выглядела, будто готова была догнать его и лично похоронить под розовым кустом.
Когда Таргон скрылся за поворотом, Айман развалился в кресле с почти демонстративным удовольствием. День наконец отблагодарил его: подарил новую фигуру на доске и ключ к старой двери, которую Айрис держала закрытой изнутри с упорством, будто за ней хранились государственная казна, совесть Совета и ещё пара тел для надёжности. Айрис сидела рядом, прямая, напряжённая, с поднятым подбородком и безупречно ровным выражением светской безмятежности. Очень старалась выглядеть спокойной. Следовательно, мысленно уже выбирала между чашкой, книгой и ближайшим тяжёлым предметом, способным объяснить Айману её отношение к происходящему.
— «Рири», серьёзно? — спросил Айман. В голосе было слишком много удовольствия для невинного вопроса.
— Как будто тебя в детстве не называли как-нибудь ласково, — Айрис метнула в него острый взгляд. Угол его губ дрогнул. — Даже не думай, — мгновенно предупредила она. — Ни за что. Никогда. Иначе я начну звать тебя Аймусиком. Или Аймашей. Или придумаю что-нибудь ещё хуже. Мерзко-ласкательное. Такое, чтобы ты не смог появиться ни на одном Совете без красного лица.
— Если по ночам — не возражаю.
Айрис закатила глаза с выражением «вот за это людей и душат в приличных семьях». Айман помолчал. Пусть в ней дозреет раздражение, смущение или признание, иногда пауза работает лучше допроса, особенно если собеседник сам себя ненавидит за реакцию.
«Рири» принадлежало Таргону, детству, Эреннэлду, годам, куда Аймана не впустили даже задним числом. Короткое имя оказалось опаснее длинной родословной: оно давало Айрис меньше роли и ближе к настоящей. Теперь он знал, где в её прошлом прячется тёплое, живое, незащищённое место.
Когда Айрис отвела взгляд, делая вид, будто ничего не произошло, он чуть потянулся вперёд и, не касаясь её, подвёл палец к краю чашки.
— Остыл. Попросить подать новый?
Он улыбнулся, что становилось опаснее обычной насмешки. Острое слово можно отбить, растоптать, украсить бантом и отправить обратно. Здесь возвращать было нечего: Айман лишь показывал, что увидел лишнее, и оставлял ей самой разбираться с собственной реакцией. Айрис знала порядок действий: отшутиться, улыбнуться, снова загнать разговор в безопасные рамки. Её учили держать лицо, вести роль, не позволять чувствам выходить из-за кулис без приглашения. Но под рёбрами уже билось что-то упрямое, плохо воспитанное.