Айрис фыркнула, потом рассмеялась, не светским смешком для свечей и чужих ушей, а настоящим, живым, с примесью самоиронии. Смех прошёл по комнате, как сквозняк в доме, где слишком долго пахло лекарствами. Айман смотрел на неё почти с облегчением. Вцепился в этот смех взглядом, словно в доказательство, что он ещё не потерял себя окончательно.
— А потом понял: не дефектная, — выдохнул он ей в висок. — Просто с характером. Невыносимым, язвительным, хищным. И, к ужасу всех участвующих, в моём вкусе. Что наводит на мысль: может, я и правда сын ноктарионца из верхушки, потому что это, дорогая, уже не норма. Это склонность к проклятиям.
Айрис подняла брови, но он накрыл её губы поцелуем, глубоким, тёплым, замыкающим боль, страх, происхождение и нелепое облегчение в один круг. Поцелуй закончился не сразу, а когда они уже дышали одним ритмом. Тишина после него оказалась правильной: плотной, живой, без обязанности объяснять. Айман провёл ладонью по её спине и откинулся немного, уже с ленивой иронией, знакомой до опасной степени.
— Может, поднимемся наверх… и займёмся восстановлением душевного баланса посредством максимально недуховных практик? Медленных, затяжных и, желательно, без свидетелей?
Он наклонился ближе, расстояние почти исчезло. И тут дверь библиотеки распахнулась. Влетела Мариэн, всё ещё в платье, с прилипшими к вискам кудрями, с лицом, пылающим от бега, тревоги и ненависти к арифметике.
— Шухер! Мама идёт!
В два прыжка она оказалась между ними на диване, тяжело выдохнула и деловито распахнула тетрадь. Подолом вытерла лоб, обвела их взглядом с подозрением, достойным Тайной Стражи, и громко продекламировала:
— Сложные проценты. Первоначальная сумма — сто. Годовой процент — пять. Через год получается сто пять. Через два года — сто... эээ... что-то там с четвертушкой...
— С двадцать пять сотых, — подсказала Айрис, всё ещё держась за Аймана, но уже с видом честного участника образовательного процесса. Почти святого, если не знать обстоятельств.
— Спасибо, сестрёнка, — не моргнув, сказала Мариэн. — Мы тут, как видите, заняты образованием. Очень серьёзно. Очень громко. И без прикосновений. Потому что мама идёт сюда с лицом, будто собирается кого-то бить. А расклеившийся папа — самый логичный кандидат.
Айрис прыснула в кулак. Айман медленно выдохнул, словно ему только что сообщили: штурм крепости отменяется, но вместо него назначили урок по финансовой дисциплине. Жизнь, как обычно, являлась к месту душевного вскрытия с тетрадкой и требованием показать решение.
— Ну что ж, — сказал он, беря тетрадь с видом, будто это доклад о военной реформе. — Тогда обсудим природу сложного процента. Медленно. Подробно. Без лишнего шума.