— Ох, крем, ты моя религия, — прошептала она, облизывая палец.
Незаметно исчезло второе пирожное, потом третье, самое симпатичное, обречённое на раннюю смерть во имя гастрономического равновесия. Остались только пирожные Мариэн, потому что у Айрис, несмотря на некоторые моральные провалы последних месяцев, всё ещё сохранялись остатки цивилизованности. Она допила чай, дожевала крошку, с уважением погладила себя по животу и растеклась по диванчику.
Кабинет был тих. Пахло бумагой, кожей переплётов, Айманом и лимонами. В этом действительно можно было жить. И если он задержится, трагедии в том не будет: ужин, по сути, уже состоялся, а вместо ежедневных пыточных часов под кодовым названием «семейная беседа» с тётушкой можно внезапно заболеть. Или уткнуться в учебники. Или честно сообщить, что болит живот. В конце концов, это будет даже не ложь, а медицински добросовестное описание последствий кремового богослужения.
Айрис устроилась удобнее. Всё было хорошо.
Сначала пришло лёгкое ощущение чужого взгляда. Не боль, не страх, просто короткий укол в затылке, будто кто-то провёл пальцем по спине, не касаясь. Она открыла глаза почти лениво, чтобы убедиться, что всё в порядке, и замерла.
В окне, за стеклом, прямо напротив дивана стояло лицо. Без тени, без искажений, совершенно отчётливо. Лицо Мотыля. Он не двигался. Просто смотрел, будто наблюдал уже давно, а теперь решил обозначить присутствие. Улыбка была той же: кривоватой, слишком широкой, с выражением не «привет», а «я знал, что ты меня заметишь». Такая улыбка не служит общению. Она служит оружием, просто плохо воспитанным.
Айрис медленно приподнялась. Без паники. Не издала ни звука. Только дотянулась до подоконника и наклонилась вперёд, проверяя, не блик ли это, не отражение, не милосердное расстройство зрения. Но лицо не исчезло. Он продолжал смотреть, улыбаться. На мгновение она замерла, затем совершенно спокойно покрутила пальцем у виска: я понимаю, ты сумасшедший, но зачем же оформлять это публично. Потом щёлкнула замком и распахнула окно.
Мотыль не заставил себя ждать. Вошёл так, будто его пригласили. Перемахнул через раму с ловкостью крысы, уверенной в своих правах, и сразу начал оставлять следы: мокрый снег с сапог потёк на ковёр, капли таяли на полированной древесине, плащ распахнулся, и весь он, промозглый, грязный, реальный, испортил воздух одним фактом присутствия. Айрис отступила на шаг и сложила руки на груди. Никаких криков. Только сухая фиксация фактов.
— Во-первых, Айман ушёл. Это раз.
Мотыль с интересом оглядел комнату, проверяя, не лжёт ли она.