— Во-вторых, если мне не изменяет память, ты сам утверждал, что тебе запрещено приближаться к дому. Или я что-то путаю?
Он закрыл за собой окно и опёрся о подоконник, словно старый приятель, заглянувший на чай и случайно притащивший с собой вонь подворотни.
— То, чего Айман не узнает, его не расстроит, — сказал он с ленивым довольством. — Расслабься, птичка. Я по твою милую душеньку.
В улыбке уже светилось предвкушение. Айрис выпрямилась. Поза почти ленивая, голос мягкий, но в глазах возникло то, что обычно замечают слишком поздно.
— Ещё один дюйм, — произнесла она негромко, — и я закричу так, что сбежится весь дом. Думаю, слугам будет любопытно узнать, кто и зачем пробирается в кабинет почти-канцлера через окно.
— Ну… не думаю, что тебе так уж интересно, чтобы слуги узнали о твоих маленьких тайнах. Мир ведь, пташка, мал. А язык — скользкий зверёк, — Мотыль наклонил голову, прищурился, любуясь ею сквозь пыльные шторки собственных мыслей.
— Если ты не уйдёшь прямо сейчас, Айман оторвёт тебе голову, — Айрис усмехнулась, беззвучно и холодно. Улыбка не согревала, она оценивала и списывала. — Или, если настроение у него будет плохим, что-нибудь более ценное. И это даже без учёта того, что ты мне сегодня надоел. До тошноты.
Мотыль довольно хмыкнул, засунул руку во внутренний карман и с преувеличенным тщанием достал смятый, влажноватый конверт. Печать размазалась, бумага пострадала, но форму и смысл держала. У мерзости, как выяснилось, хорошая сохранность.
— Пляши, княжна, — сказал он с ленцой. — Тебе письмо. Хотя, конечно, не тебе. Строго говоря, оно Айману. Но про тебя. Хочешь почитать? — говорил он, будто предлагал леденец, украденный из чужого кармана: почти дружески, почти весело, с налётом грязи, которую не смывают даже кипятком. Айрис посмотрела на конверт. Взгляд стал узким: заинтересованность, брезгливость и самоконтроль уже сели за один стол и немедленно возненавидели друг друга.
Любопытно ей было. Очень. Но лезть в дела Аймана вслепую, без подготовки и плана, она себе не позволяла. Особенно если бумага слишком долго пролежала в кармане Мотыля. Мало ли, чем он заразен — буквально, политически, душевно. Человек ведь ходячий рассадник последствий.
— Ты не выглядишь тем, кому стоит доверять бумагу, — заметила она сухо.
— Ну-у, княжна, — протянул он, помахав письмом перед её лицом, — признайся, интересно же. Оно прямо дышит интригой. Всё о тебе. Кажется, даже в стихах.
Она медленно перевела взгляд на печать. Эреннэлд. Её родовое клеймо: криво, косо, но узнаваемо. Внутри что-то щёлкнуло, ещё не тревога, пока только память. То, что никто не имел права выкапывать без разрешения.