По пути к себе толкаю приоткрытую дверь детской. Ева спит, запутавшись в одеяле.

— Подъем, мелкая, — негромко рокочу на всю комнату. — Давай, просыпайся. Лес сам себя не посмотрит и шишки не соберет.

Ева подскакивает на матрасе, смешно протирая кулаками заспанные глаза.

— Ура! Пап, а мы там настоящего медведя встретим? Я ему бутерброд дам!

Усмехаюсь.

— Ну, насчет бутербродов не уверен, медведи обычно предпочитают туристов. Но если тебе очень надо — полазим по кустам, поищем. Давай, умывайся и прыгай в шмотки.

Иду к себе в спальню, закидываю пару вещей и спускаюсь вниз. Отец сидит за столом в светлой рубашке и неторопливо пьет кофе.

— Доброго, — киваю, проходя мимо него к кофемашине. — Сегодня Дёма один отдувается. Беру мелкую и еду в лес, пусть ребенок кислородом подышит. Ну и Алису захватим, а то засиделся человек в четырех стенах.

Отец делает медленный глоток. Ставит чашку и поднимает на меня тяжелый взгляд.

— Значит, всё-таки присмотрелся к девчонке, — ровным тоном констатирует он.

«Присмотрелся? На нее смотреть, блядь, больно».

Она же вся хрупкая, идеальная, как фарфоровая статуэтка. Слушать ее — еще больнее, страшно однажды перестать слышать. А трогать… Трогать ее — это вообще самоубийство.

Со свистом выдыхаю через нос.

— Ты опять за свое, пап? — голос звучит глухо. — Девчонка совсем молодая. У нее сейчас самый старт — учеба, тусовки, спорт, ветер в голове, всё, что по возрасту положено. А тут я — загруженный мужик с ребенком. Охуенный подарок судьбы, скажи? Ну так себе идея для ее будущего.

Отец молчит. Просто смотрит на меня не мигая.

«Ищешь… Пытаешься понять? Конечно…»

— Знаешь, Фарид, когда я с Машей познакомился, — неторопливо говорит он, — я в убитой хрущевке у родственников ютился. В карманах дыры, ни бабок, ни перспектив. А она уже тогда была молодой, красивой, подающей большие надежды врачом. Мне что, по твоей логике, можно было к ней вообще не подходить? Развернуться и уйти, чтобы жизнь ей не портить?

Маша тогда была взрослой, сформировавшейся женщиной, отец. Она знала, чего хочет. А Алиса — совсем молоденькая. То, что она сейчас ко мне испытывает — это первая вспышка. Вспыхнет ослепительно, сожжет всё к чертям — и так же быстро прогорит, оставив один пепел. А я, конченая, эгоистичная скотина, вместо того, чтобы жестко отодвинуть ее, уберечь от самого себя — подмял под себя. Воспользовался.

Беру свою кружку, наливаю черный кофе. Делаю глоток.

— У каждого своя жизнь, пап, — отвечаю ровно. — И своя ответственность.

Делаю еще один обжигающий глоток. На кухню ураганом влетает Ева, сходу хватает со стола бутерброд и заливается звонким хохотом над шуткой деда.