Из-за поворота высунулся черный лакированный бок кареты. Кучер отчаянно наматывал поводья на кулаки, удерживая взбесившихся от стрельбы лошадей у самой стены, пара жандармов своими тушами закрыла окно.

Офицер на дороге наконец сообразил, что мы тут не просто так гуляем. Плашмя ударив саблей по лошадиному крупу, он загнал животное прямо между лесом и каретой. Остальные бросились делать то же самое — заслоняли экипаж лошадьми, спинами, собственным мясом, лишь бы дать кучеру коридор к спасительному двору.

Пахомов снова выстрелил, жандарм у яблони захрипел, схватился за горло и сполз по стволу. Французы дико завертели головами, ожидая увидеть дым от выстрела, и снова уперлись взглядами в сырые кусты.

— Le diable! (Дьявол!) — истошно завопил кто-то у кареты.

Ему вторила отборная немецкая брань про лесных демонов. Страх неизвестности ломал их строй, правда офицер не давал им рассыпаться. Заметив какое-то шевеление у березы, он ткнул туда саблей:

— Là-haut! Feu! (Там наверху! Огонь!)

Пахомов рубанул рукой вниз:

— Вжимайся в землю!

Мишка попытался сползти с корня: потянул ствол на себя, прижал винтовку к груди и тут же увидел, как командир после очередного выстрела лихорадочно шарит по поясу в поисках сменного баллона с воздухом. Карета уходила, давление падало.

Мальчишка выхватил запасной цилиндр. По-хорошему, надо было просто катнуть его по траве, но мешал чертов корень. Парнишка приподнялся буквально на ладонь, чтобы перебросить баллон верхом.

Грянул выстрел.

Мишку словно выключили. Рука с зажатым баллоном дернулась в сторону, колени подогнулись. На секунду он повернул к нам лицо с абсолютно детским и искренним недоумением в глазах. А после ничком упал в мокрую траву. Железный цилиндр выскользнул из разжавшихся пальцев, звякнул о корень и покатился к краю канавы.

Пахомов дернулся за ним. Едва он высунулся из-за укрытия, офицер скомандовал залп и две пули взрыли землю в сантиметрах от его лица, третья вдребезги разнесла край старой каменной кладки. Каменное крошево брызнуло во все стороны. Один острый осколок глубоко распорол Пахомову предплечье, второй вспорол кисть.

Старшой отшатнулся, между пальцами толчками хлестала кровь. Он попытался перехватить тяжелую винтовку левой рукой, пристроить на ложе правую и зарычал от бессилия. Боль он бы стерпел, но стрелять с таким ранением было невозможно.

— Мишка?.. — хрипло позвал он.

Мертвый мальчишка лежал уткнувшись лицом в грязь.

Стрелок в канаве успел снять еще одного жандарма, прежде чем французский свинец раздробил ему ногу. Без единого крика боец осел на дно и пополз назад на одних локтях, волоча за собой винтовку и оставляя на мокрой траве жирный кровавый след. Третий наш, у плетня, был цел, но жандармы прижали его к земле плотным огнем, пули так и щелкали по жердям над его головой.