Наш крохотный отряд рассыпался.

Пахомов баюкал окровавленную кисть за корнем.

— У плетня… лежать, — выдавил он. — Канава… ствол береги. Иван, не суйся.

Ваня жестко надавил мне на плечо. Ниже. Еще ниже. Я и так почти врос в землю, щека чувствовала сырую глину.

Французы дали слитный залп по кустам, кучер остервенело хлестанул лошадей, карета дернулась и вписалась в поворот.

Я неотрывно смотрел на Мишку.

Еще минуту назад он пыжился, стараясь казаться суровым ветераном. А теперь лежал в грязи. Возле его безжизненной руки валялась пневматика, сползший чехол обнажил ложе, и я до рези в глазах узнавал каждую деталь своего творения: массивный приклад, узел крепления, редуктор.

Баллон валялся у корня в двух шагах, а винтовка еще ближе.

И я вдруг понял, что кроме меня останавливать карету больше некому.

Я потянул к себе Мишкину винтовку. Стрелок из меня был хреновый. По крайней мере в сравнении с моими снайперами. Зато я чувствовал это оружие, физически ощущал, как ложится в резьбу баллон, где может перекосить прокладку, и на слух отличал боевой звук клапана от вялого «плевка».

Французы продолжали крошить плетень. Иван распластался рядом, подцепил ремень пальцами и вытянул цилиндр, перекатил его мне под локоть.

— Клапан не сорви, — глухо бросил из-за корня Пахомов. — Перекосишь — стравит весь воздух.

Во дает. Мне, создателю этой штуковины, инструктаж читает. Но было некогда огрызаться

Я проверил крепление. Держит. На один-два выстрела должно хватить, если Мишка до этого не палил впустую. Приклад лег неудобно, у пацана плечо было вдвое уже моего, я вмялся щекой в ложе, упер локоть в мокрый корень и попытался выцелить хоть что-то сквозь ветки.

— Левее бери Григорий Пантелеич, — скомандовал Пахомов. — Видишь лошадь поперек дороги?

— Вижу.

— За ней офицер, сабля в правой руке. Целься в него, он их в кучу собирает.

В сизом дыму я не сразу его нашел, сплошная мешанина: тут жандарм суетится, там вольтижер палит наугад. Потом сверкнуло лезвие, офицер взмахнул саблей, указывая своим направление огня.

— Жди, — выдохнул Пахомов. — Поднимет руку — бей. Я скажу.

Я поймал оптикой темный мундир. Дышать. Не дергать кисть. На тренировках эти советы легко давались, а тут палец ходит ходуном, еще и пульс долбит в виски так, что аж в глазах темнеет.

— Правее… — шепнул Пахомов. — Давай!

Я вжал спуск.

Хлесткий звук и я даже испугался, что мазанул. Но офицер дернулся, стукнулся плечом о лошадиный круп и мешком осел в грязь. Сабля выпала из обмякшей руки, жандарм у дверцы ошалело обернулся, конный выронил повод, кто-то пальнул вообще в «молоко».