Мир обратился в муху. Жирную, туалетную, с зелеными фасеточными глазами и огромными крыльями. Жадно потирая ручонки, он взирал и вопрошал одновременно: что же ты будешь делать теперь, юный князь? Где твой задор? Где интуиция поверх импровизации? Не ты ли еще по утру посматривал на наемницу, думая о том, что неплохо было бы испытать на ней свои новые умения?

Ну так вот, давай, испытывай.

Чего же ты ждешь?

Я облизнул разом высохшие губы.

— Она умирает.

Кто это сказал? Ничего не понимающим взглядом я смотрел то на Лиллит, то на Славю. Сердце бешено колотилось от неуемного волнения, здравый смысл противился, задаваясь лишь одним вопросом: а какого черта мне вообще есть до нее дело? Не я ли сам угрожал ее убить? Сиди она на другом сидении — и могла бы быть прибита собственным же ножом или лишиться содержимого головы после удачного выстрела.

Почему она?

Я искал ответа на вопрос и не находил, а на меня в панической атаке набегал ужас собственного бытия.

У нее информация, пытался оправдаться я. Выходило хреново.

Она помогла мне отбиться от людожорца — здравый смысл кивнул в ответ. Уже лучше, но все еще такое себе…

Славя схватила меня за грудки, заставила посмотреть себе в глаза. Воздух тотчас же свистнул от шлепка свежей пощечины, мое лицо обожгла боль.

Ангелу было все равно, что случится дальше. Плевать на жизнь наемницы. Но меньше всего ей хотелось видеть меня, словно испуганного, ищущего внутри себя спасения ребенка.

И она была права.

Я покачал головой, вставая на четвереньки.

— Федя, мы с ней не справимся. Ты задел в ней слишком много того, чего трогать не стоило. Поломал структуру, отчего случились резкие изменения — как в характере, так и в поведении!

Лиллит, конечно, может быть, сказала все это иначе, но услышал я ее именно так. Словно итальянец, пытающийся по телефону объяснить, почему нельзя выстрелить в солнце, она отчаянно жестикулировала.

Я кивнул ей, принимая на себя весь груз вины.

Игла, вспомнил я о способности. Будто сама напрашиваясь мне в руку, откушав сладость маны, она соткалась в моей ладони незримым шилом.

Красными, неплотными, дымчатыми очертаниями она вызывала лишь сомнения — как этим, в самом деле, можно работать? А тем более сшить что-то, что было поломано в Уле?

Здравый смысл щёлкнул меня затрещиной по голове, будто говоря, что только так и можно.

Я посмотрел по сторонам, словно в поисках помощи. Славя отвернулась, словно говоря, что сегодня у неё для меня лишь пустые руки.

Лиллит была настойчивей. Глядя на девчонку, я не уставал задаваться вопросом — почему? Какое ей дело до этой наёмницы? Это благодарность за то, что она пыталась вместе с нами спасти мою подопечную? Лиллит считала, что ответ на этот вопрос сейчас неважен.