Тут же понял, что ляпнул глупость. Такое можно было бы спросить у офицера или главы этой шарашкиной конторы, но явно не у рядовой наемницы.

Она ничуть не смутилась от моего вопроса. Ответ как будто все это время сидел прямо у нее на языке.

— Твоя смерть вернула бы нам репутацию. Обещали хорошие деньги.

— Значит, — выдохнул я, — все-таки деньги?

Она протестующе и совершенно по-девичьи затрясла головой.

— Что ты знаешь о нас, богатенький мальчик?

Я обвел порядком подгоревшие хоромы взглядом. Было чему возмутиться.

— Богатенький? Ты, видимо, ни разу не бывала в особняках других родов.

— Бывала, и даже поболее твоего. Что с того? Ты всю жизнь рос с серебряной ложкой во рту. Личный слуга, доступ к образованию и в город. Знал ли ты когда-нибудь голод?

Я не ответил. Заглянул под обломки стола, сам не зная, что собираясь там обнаружить. Ясночтение выискивало хоть что-то, что могло бы отличаться от всего остального.

Хотя бы по составу.

Ульяна не унималась. Река ее возмущения, долгое время бурлившая в пустоту, наконец, получила свободу.

И спешила обрушить на меня цунами упреков.

— Всякий раз, ложась в постель, тебе не приходилось думать о том, чего бы такого сунуть в рот, чтобы не околеть? Прямо как младший брат двумя днями ранее. Прямо как сестра месяцем позже…

— Ну все, все. — Я поверженно поднял перед собой руки в тщетных попытках ее успокоить. Наемница, не ведавшая слова «одышка», тяжело дышала и смотрела на меня исподлобья. — Я тебя понял. Трудное детство, деревянные игрушки…

В ее острых глазах сверкнула угроза. Неосторожно брошенные мной слова пробуждали в ней то, что она всеми силами стремилась забыть.

Я успокоился, мой язык нет.

Ему, подчиняясь противному характеру, хотелось ляпнуть хоть что-то напоследок.

И пусть будет последнее слово за мной.

— Что было бы, если бы вы со мной покончили? А если бы ты лично? Твоя сестра-кум-сват-брат вдруг бы ожили и побежали тебе в объятья? Голод бы исчез? Что мешает тебе напасть на меня прямо сей…

— Мразь!

Последняя капля переполнила чашу ее терпения. Словно тигрица, забыв обо всем, она рванула на меня в самоубийственной атаке.

Словно только убив меня, она могла доказать мне, что я не прав.

Я выпустил из себя связующие нити, надеясь вновь поймать ее в ловушку.

Здравый смысл заверял, что он устал. В конце-то концов, у моей глупости где-то же должен быть предел, иначе мир попросту рухнет. Зачем, хватаясь за голову, вопрошал он, зачем я продолжил дразнить ее?

Стиснув зубы, я выпускал связующие нити и обещал — то ли ему, то ли самому себе: как только мне удастся ее утихомирить, мы попросту сядем с ней, по говорим.