Была бы здесь Биска, уже бы надорвала животик от дикого хохота.

Мне вновь стало грустно. Дочь Сатаны успела стать мне если не верным подопечным, то хотя бы другом. Предательство, с коим она провернула самую большую аферу, которую я только мог представить в своей жизни, по-прежнему грызло душу и не давало покоя.

Выдохнул.

Ясночтение было бы радо ухватиться хоть за что, но подвал оставался лишь старым подвалом. Словно балкон в многоэтажке, здесь он служил лишь для сбора всяческого милого сердцу хлама. Того, чему место давно на помойке, но выбросить попросту сразу и сейчас жалко.

Я кусал губы. Сарказм язвил: а чего я, в самом деле, ожидал узреть? Тайный циферный код, начертанный где-нибудь за ближайшей бочкой?

За бочкой было пусто. Сарказм хрюкнул от гогота — он-то просто пошутил, ему и в голову не могло прийти, что я в самом деле брошусь проверять…

Все было сделано из древесины и дешевенькой бронзы. Изредка ясночтение вспыхивало разве что не огнем, радостно сообщая, что ложка, на которую я наступил, сделана из серебра. Будь мой дар живым человеком, то стоял бы передо мной маленькой самодовольной девчонкой в ожидании похвалы.

Ульяна тоже не желала сидеть без дела. Искала вместе со мной, а может, попросту делала вид, кто ее знает зачем.

Связующие нити, коими дом был обвешан едва ли не лапшой на чужих ушах, то и дело норовили зацепить меня, пробудить в недрах разума несуществующие воспоминания.

Будь я Рысевым-настоящим, умилялся бы то и дело всплывающим в голове образам да сценам. Эфемерное зрение теперь давало мне понять, как устроен эмоциональный мир и на каких уровнях он работает.

Здесь как будто бы было все и сразу. Детские годы мешались с юношескими, юношеские — с бунтарскими подростковыми. Каким человеком был Рысев-настоящий?

Теперь уже не важно.

Я зацепил ногой лежащую на полу струну воспоминания — споткнулся лишь чисто машинально, чуть не упал. На миг перед глазами всплыл образ веснушчатой, пухленькой девчонки. В ушах колокольчиком звенел детский смех, громом ворчали невысказанные, впитавшиеся в древесину стен обиды. Они оказались неподвластны даже огню.

Девчонку точно звали Наташей — я это не то чтобы знал. Попросту чувствовал.

Догадка складывалась из крохотных, едва ли не кукольного размера кирпичиков. Здравый смысл, который я столь часто вспоминал, теперь занялся делом по нутру и спешил на радость мне возвести добротную многоэтажку довода.

Девчонка.

Наташа.

Кукольные кирпичики.

Сестра…

Что там кричал Архимед? Эврика? Не знаю, что конкретно закричал я, но Ульяна всполошилась, отшатнулась в сторону, словно от прокаженного.