Кондратьич, оказывается, многого не рассказывал о нашем бывшем особняке, а может, попросту не знал. Те, кто приезжал сюда после пожарища, наверняка искали это место, но потерпели неудачу.

Или сумели уйти отсюда, не оставив лишних следов.

Эфемерным зрением я выхватывал четкий след. Поморщился — рядом со старой нитью соседствовала свежая, оставленная совсем недавно.

Здесь кто-то был и не так давно.

Ульяну я схватил за руку, словно непослушную девчонку. Главное, умолял я мироздание, чтобы ей не пришло в голову вырываться — она стояла буквально в полушаге от несущего смерть механизма…

Здравый смысл прошелся элитой бранных слов, кои, как будто бы, и отбирал исключительно для того случая. Не дернулась бы — передразнил он меня в тон; а языком сказать не судьба? Делаем, лишь потом думаем, как и всегда?

Возразить мне было нечем.

— Эта комната не для гостей, — мрачно буркнул я. — Сделаешь хоть один лишний шаг и сразу же умрешь.

— Ловушки? — Я не видел, услышал, как она тяжело вдыхает местный спертый дух: будто у коварства есть запах.

Отвечать не стал. Зачем, если она уже обо всем догадалась?

У нее была небольшая, но вытянутая, почти мальчишечья ладонь. Грубоватая и с мозолями — от тренировок, работы и стрельбы.

— Расскажи о себе, — потребовал. Она переспросила, будто не расслышала. Я лишь выдохнул в ответ и повторил: — Расскажи о себе. Ты так… бурно отреагировала на мои слова. Хочу знать почему.

— Я уже почти все рассказала тебе. — Протест готов был расцвести в ней бурным цветом. Говорить о своем прошлом ей не хотелось. Замявшись на миг, внимая жуткому гласу местной тьмы и близкой опасности, ее стальной характер дал крохотную трещину.

— У меня дочь.

— Вот как? — Не знаю, был я удивлен или ляпнул просто так. Злясь на весь свет и на саму себя за то, что позволила себе слабость, Уля готова была взорваться.

— Если вздумаешь бросить сейчас какую-нибудь сальную шуточку, я толкну тебя — и плевать, что случится дальше.

— И в мыслях не было, — честно признался. Так и хотелось пожать плечами. Она выдохнула, призывая былое спокойствие вернуться. Зажмурилась.

Мы шли медленно, нога в ногу. Ее тяжелые бойцовские сапоги громко, почти оглушающе бухали по полу в этой мрачной тишине.

— У меня дочь. Я почти ее никогда не вижу. Сама не знаю, как так получилось.

— Тебе для нее нужны деньги?

Уля засопела, словно паровоз, прежде чем ответить. Голос совести вещал, что я только что решился отплясывать джигу посреди минного поля.

— Не твое дело.

— Я просто спросил, не кипятись.

Она вся была словно натянутая струна, и как тут знать, что ей тяжелей: говорить со мной или справиться со страхом того, что следующий шаг может стать последним?