Связующие нити, еще недавно державшие меня, ослабли. Я легко освободился от них, в душе сверкнула жажда мести. Как там та абилка называлась?

Неважно…

Ушин взвыл — то ли просил помощи, то ли требовал уже, наконец, избавить его от мучений. Второй вариант был мне больше по нраву.

Струны впивались в его душу, обращая в послушную куклу. Тяжело, будто тащил на своих плечах товарный поезд, я заставлял его шагать.

Он больше переваливался, чем шел. Мясистое тело перекатывалось. От равнодушия старика не осталось и следа — страх смерти лизнул его щеку, заставил завыть еще отчаянней.

Я уронил его в полный ловушек зал. Проклятия, только и ждущие, когда к ним в руки угодит достойная добыча, отчаянно и зло зашипели. Мне в ноздри ударил дух паленой кожи и шерсти — огонь, беспощадным зеленым пламенем обхватил несчастного старика, пожирая наросты свежей плоти.

Она отваливалась от него клочьями. Ушин закричал, а я отвернулся — мало приятного в том, чтобы видеть, как чудовищная магия оставляет от человека лишь истерзанный, искаженный скелет…

* * *

Сил куда-то идти больше не было. Плюхнулся на уцелевшую софу — там, где еще недавно лежала Ульяна. Кровь успела впитаться в обшивку, превратив ту в грязную, липкую корку. Я испачкал ладонь, осмотрел и тут же вытер ее о подлокотник.

Встать было сродни подвигу, но мне все же удалось. Главное, бурчал я себе под нос, не смотреть на то, что осталось от Ушина и не навернуться вместе с Ульянкой.

Девчонка показалась мне легкой, как пушинка. Приоткрыла глаза, стоило мне ее коснуться, улыбнулась каким-то своим мыслям.

Она совершенно по-детски заерзала на софе, я же, потеряв всякий стыд, подверженный лишь любопытству, разорвал рубаху на ее груди, обнажил живот. Груди — крепкие и красивые — вынырнули передо мной, маня взор и руки, но я тщательно осматривал живот наемницы.

Там, где еще совсем недавно была кровоточащая рана, под коркой запекшейся крови не было ничего, кроме крохотного, буквально недавно появившегося шрама.

Я сел рядом — Ульяна подобрала ноги, давая мне место. Опрокинулся на спинку, раскинул руки, зажмурился.

Так не должно было быть.

Здравый смысл в кои-то веки меня ругал. Она жива, ты жив, мерзавец мертв — какого ж рожна тебе еще треба, человече? Уймись и радуйся!

Я был бы только рад.

— Как? — спросил я у нее, не открывая глаз. Хотелось пробежаться по ней еще раз ясночтением, но что-то мне подсказывало, что чудес в этой жизни ровно отмеренный лимит и он давно исчерпан. Никакой особой способности, мгновенно заживляющей пулевые раны, попросту не было.