Скрежет металла ворвался в уши вместо с дикой, бешеной тряской. Затрещали доски ломаемых сараев — мне казалось, что я не слышу, но вижу всю отчаянную боль проснувшихся крестьян. Их ругань словно обволакивала броневик, спеша обратиться в будущем проклятиями. Кто сказал, что у простого слова нет силы?

Страшной силы удар выбил нас из колеи — успевший выпрямиться воин вдруг рванулся с места, врезался телом в лобовое стекло, захрустели ломаемые кости.

Нас крутило, словно на карусели. Меня швырнуло на труп одного из убитых боевиков, последний выживший был неловок, нерасторопен, но таил надежды воздать мне за гибель своих товарищей. Двинуть бы ему в челюсть рукоятью револьвера…

Мрак вынырнул из резкой, ни с чем несравнимой боли, залепил собой глаза, отнял дыхание, заставил почувствовать себя беспомощным комком переломанных конечностей.

Этого я боялся больше всего — оказаться изломанным. Там, где Орлов собирался переломать мне позвоночник, навсегда закрыв карьеру в офицеры, было не так страшно, как сейчас. Что может привыкший к роскоши мажорчик противопоставить дикой мешанине в стальной, бронированной консервной банке.

Надо выбираться — была первая мысль. Прийти в себя, набраться сил и выбираться.

Ушей коснулся мерный, почти уютный треск, кожу лизнуло теплым. Сладковатая вонь гари спешила забить собой легкие — ну блеск, мы теперь еще и горим!

Воображение рисовало картины из детства. Когда пожар случался в сказках, селяне выстраивались в линейную шеренгу, передавая ведра с водой из рук в руки.

Здесь, думалось мне, будет что-то похожее.

Противно пищал зумер, предупреждая о случившейся аварии. Как будто и без него было не очевидно.

Глаза открыть было проблемой, а уж о том, чтобы попросту подняться на ноги, пока еще не могло быть и речи.

Я кашлянул кровью — дело дрянь. Сломать, может, ничего и не сломал, но все тело казалось до ватного непослушным.

Мир был вверх ногами. Боковые лавки сидений возвышались надо мной, свисали вниз защитные и крепежные ремни.

Рядом со мной лежал безголовый труп, сверху меня еще один. Третий, с распоротым, раскуроченным напрочь горлом страшной, жуткой куклой раскачивался на рукояти ножа — от одного только вида мне сразу же стало не по себе.

Пламя шло из приборной панели, норовило перекинуться на столь вкусную обмотку руля, облизывалось на мягкую обивку сидений.

Надо было выбираться.

На четвереньках, сквозь мертвые тела, я полз к заднему мосту — рукоять обещала распахнуть передо мной люк, выпустить на свободу.

Я навалился на нее всем телом — но она не поддавалась, словно броневик желал унести с собой в могилу того, кто только что обратил его в дымящиеся развалины.