что я так и не научилась быть удобной. Я всегда была слишком: слишком громкой, когда весело, слишком тихой, когда больно, слишком прямой, когда нужно молчать. Люди любят комфортных, предсказуемых, а я — как нефильтрованный кофе: осадок, горечь, крепость. Не для всех.Но дети… дети — другое дело. Я любила их так, что сердце разрывалось. Тех, у кого не было отца, и тех, у кого были слишком строгие матери. Тех, кто кричал громче всех, хотя хотел только, чтобы его заметили. Тех, кто прятал в рюкзаке камни, чтобы чувствовать тяжесть. Я не умела говорить им об этом прямо, только ставила смайлики на полях тетрадей и подкладывала шоколадки тем, кто забывал завтрак. Моя любовь была тихой, как пар над чашкой, но она была. Иногда на уроках, читая Чехова, я плакала по-настоящему. Дети удивлялись: «Ася Сергеевна, ну вы чего?» А я не объясняла. Просто говорила: «Когда-нибудь поймёте». И продолжала читать — про вишнёвый сад, про потерянное, про невозможность удержать. Я вообще много чувствовала. Слишком много. Эмоции во мне жили огромные, не по размеру, как корни у того клёна: снаружи вроде обычный ствол, а под землёй — целая вселенная. Я не умела быть спокойной. Если радость — то до слёз, если грусть — то до дна. Но люди этого боятся, поэтому я прятала всё за усталостью, за шутками, за «всё нормально, я справлюсь». И только с кофе была честной до конца. Когда горечь обжигала язык, я чувствовала: вот она, настоящая я. Горькая, горячая, сложная. Не для всех. Но настоящая. В то утро я пила раф. Сливочный, с ванилью, почти десерт. Потому что день обещал быть дерьмовым: открытый урок, завуч с лицом сушёной воблы, шёпот о сокращении в учительской. И кот Базилик с утра наблевал в мой тапок, глядя мне прямо в глаза с выражением «ты сама виновата». Я сказала ему: «Базилик, я сегодня опять плакала в туалете», — он зевнул и отвернулся. Вот она, безусловная любовь. Я засмеялась, заварила турку, поцеловала её в горячий бок (обожглась, но это часть ритуала), оделась в пальто цвета унылого говна и вышла под дождь. Школа встретила меня привычным гулом, запахом столовской капусты и мокрых тряпок. Урок прошёл никак. Я рассказывала про Чехова, про вишнёвый сад, про то, как люди теряют всё, что им дорого. Дети слушали вполуха. Один мальчик рисовал в учебнике танк. А я думала о веранде. У меня была тайная мечта: жить в доме с видом на воду. Не на море, нет — на реку. Чтобы по утрам сидеть с чашкой кофе, укрывшись пледом, и смотреть, как туман встаёт над водой. Не перед работой, не на бегу, а