смешать, довести до нужной температуры, не передержать. Я вспомнила бабушкины рецепты, добавила чутьё и местные приправы — те самые, что когда-то нашла в буфете. Первым делом сварила нормальную кашу. Не подгоревшую, не серую, а рассыпчатую, с каплей масла. Марта попробовала и промолчала. Но добавки попросила. Мальчишки съели по две порции. Потом были похлёбки — с овощами, которые я всё ещё приносила от Греты, с зеленью, которую собирала на берегу. Рыба, тушённая с травами. Лепёшки вместо хлеба — я пекла их на сковороде, добавляя в тесто сушёные водоросли для вкуса. В доме запахло едой. Не гарью, а нормальной, сытной едой. Марта перестала ворчать, что я перевожу продукты. Мальчишки перестали ковырять ложками в тарелке. Я смотрела на них и думала: сытый ребёнок — это уже наполовину счастливый ребёнок. --- Одежда была следующей проблемой. Мальчишки донашивали старьё, которое трещало по швам. Я долго откладывала, но когда увидела, что Ники ходит с дырой на локте, а у Лаэрта сапоги просят каши, решила: хватит. В ближайший рыночный день я пошла к лавке старьёвщика и купила два добротных комплекта — не новые, но целые, без дыр. Куртки, штаны, рубахи. И сапоги. Настоящие, кожаные, пусть и поношенные. Когда я выложила покупки на стол, мальчишки замерли. — Это нам? — спросил Ники. — Вам. Примеряйте. Они переглянулись. Лаэрт медленно взял куртку, провёл пальцами по шву. Ники схватил сапоги и тут же начал натягивать. — Спасибо, — сказал Лаэрт тихо. Это было первое «спасибо» от него за всё время. Я кивнула и отвернулась, чтобы не смущать. Вечером я принесла ещё и сладости — медовые леденцы, которые купила у Греты за бесценок. Ники съел три штуки и облизывал пальцы. Лаэрт спрятал свой в карман — «на потом». Марта пила чай и молчала, глядя на нас. — Готовишь, зарабатываешь, детей одеваешь, — сказала она наконец. — Может, и не дура. — Может, и нет, — сказала я. Это был наш лучший разговор за всё время. --- Склад рос. Балки заменили, стены укрепили. Оставалась крыша — самая дорогая часть. Денег на неё пока не было, но я не отчаивалась. Каждый вечер я садилась за свои картины с новым усердием. Маяки, кулончики, надписи — всё шло в ход. Моряки всё так же заходили в лавку, и Грета говорила, что мои работы расходятся лучше всего. Мальчишки теперь ходили на берег без напоминаний. Приносили целые мешки ракушек, сортировали их вечерами и слушали мои рассказы о море. Я рассказывала им о том, как в моём мире люди плавали на огромных кораблях, как делали картины из песка, как варили