Шея болела. Но я не стал об этом говорить.

— Собирайся, — сказал я, отпив кофе. — Мы идём гулять.

Москва встретила нас капелью, солнцем и тем особенным мартовским воздухом, в котором зима и весна перемешаны, как два лекарства в одном шприце.

Снег ещё лежал в тени, но на солнечной стороне тротуары уже просохли, и люди шли без шапок, подставляя лица свету. Кто-то расстегнул пальто. Кто-то снял перчатки.

Город линял, сбрасывая зимнюю шкуру, и в этом медленном превращении чувствовалось что-то терапевтическое — выздоровление после долгой, тяжёлой болезни.

Мы шли по Тверскому бульвару, и я держал Веронику за руку и всё остальное на время перестало существовать.

Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и молчал. Бурундук обладал редким для трёхсотлетнего существа качеством — он умел молчать, когда молчание было уместнее слов. Впрочем, время от времени по мысленной связи доносилось одобрительное цоканье, и я понимал: наблюдает, оценивает, составляет мнение.

У Патриарших прудов Вероника потянула меня к витрине бутика. Потом к другой. Потом к третьей. Я шёл за ней и наслаждался её оживлением — она показывала мне платья, сумки, туфли, делилась мнениями о цветах и фасонах, и в этих совершенно бессмысленных с точки зрения хирургии разговорах была та целительная сила, какую не даёт ни одна Искра.

Обычная жизнь. Обычные радости. Витамин, которого мне не хватало месяцами.

В четвёртом бутике — маленьком, с золотой вывеской и одним манекеном в витрине — Вероника остановилась. Замерла перед вешалкой с вечерними платьями и тронула пальцами тёмно-изумрудный шёлк, переливавшийся при каждом движении.

— Красивое, — сказала она тем голосом, каким женщины говорят о вещах, очень им нравящихся — и заведомо недоступных.

Я посмотрел на бирку. Цена была внушительной, но чек Кромвеля, переведённый на мой счёт, делал подобные цифры абстракцией. Лорд заплатил за операцию щедро — по-королевски, если быть точным, — и деньги лежали на карте нетронутыми, потому что до сих пор мне было не на что и некогда их тратить.

Как и деньги императора. Но я решил их пущу на обустройство дома. А вот Кромвелевские деньги.

— Примерь, — сказал я.

Вероника обернулась. Посмотрела на меня с тем выражением, в котором читалось «ты серьёзно?» вперемешку с «пожалуйста, будь серьёзен».

— Илья, это стоит…

— Я знаю, сколько это стоит. Примерь.

Она исчезла за бархатной занавеской примерочной. Я стоял у стойки с аксессуарами и ждал, и в этот момент Фырк на моём плече зашевелился.

— Двуногий, — шепнул он по мысленной связи. — Пока она там возится…