Администратор за стойкой взглянул на мою помятую куртку, на небритый подбородок и на усталые глаза, и в его лице мелькнуло сомнение. Потом он увидел карту, и сомнение сменилось радушием — деньги лежащие на моем счету, обладали свойством превращать самые скептические лица в самые гостеприимные.

Номер оказался просторным, светлым, с высокими потолками и окном, выходившим на Театральный проезд. Вероника ахнула на пороге, а потом засмеялась и упала на кровать, раскинув руки, и лежала так минуту, глядя в потолок с выражением человека, впервые за сутки позволившего себе не думать о дороге, документах и мартовском гололёде.

Я принял душ. Горячий, долгий, до красной кожи, до пара, заполнившего ванную комнату целиком. Вода стекала по плечам и забирала с собой всё: лондонскую операционную, кровь Кромвеля на перчатках, взгляд Серебряного, слово «предатель», мокрый снег в парке у особняка.

Я стоял под потоком и чувствовал, как слои напряжения уходят один за другим — мышечный спазм в трапециях, тупая боль за глазницами, свинцовая тяжесть в ногах. Организм, сутки работавший на адреналине, наконец получил команду «отбой» и начал сдавать посты.

Когда я вышел из ванной, Вероника спала. Свернулась калачиком поверх покрывала, не сняв обуви, и дышала глубоко, ровно. Я снял с неё ботинки, накрыл пледом и сел в кресло у окна.

За стеклом жила Москва — другая Москва, не та, что виднелась из окна канцелярского особняка. Солнце пробилось сквозь тучи и заливало Театральный проезд щедрым, влажным светом, отражаясь в лужах и мокрых крышах.

Капель стучала по карнизу, и этот звук — дробный, торопливый, живой — был самой прекрасной музыкой, какую я слышал за последние трое суток.

Фырк устроился на подоконнике в материальной форме, греясь в солнечном пятне. Хвост его обвил задние лапы, глаза были полузакрыты, и он мурлыкал — тихо, на грани слышимости, как мурлычут существа, чувствующие себя в безопасности.

Я посмотрел на спящую Веронику. На Фырка, мурлыкавшего в солнечном пятне. На капель за окном.

Потом закрыл глаза и заснул прямо в кресле — мгновенно, как проваливаются в наркоз. Пустой, глубокий, чёрный сон. Просто — выключился.

Проснулся я от запаха кофе и ощущения, что кто-то стоит рядом.

Вероника. Она успела принять душ, переодеться в чистую рубашку из своей дорожной сумки и заказать в номер два капучино и круассаны. Мокрые волосы были распущены по плечам, и от них пахло гостиничным шампунем — цитрусовым, безликим, но сейчас этот запах казался мне лучше любого парфюма.

— Четвёртый час, — сказала она, протягивая мне чашку. — Ты проспал два часа в кресле. Шея не болит?