— Ну наконец-то, — проворчал он, и голос его звучал хрипловато, как будто в горле застрял орех. — Я уж думал, ты будешь тянуть до пенсии. Триста лет живу — таких тугодумов не видал.

Я усмехнулся и откинулся на спинку сиденья.

Кофейня «Кофеин» оказалась крохотным заведением на углу Покровки — кирпичные стены, деревянные столики, запах свежемолотых зёрен и корицы, от которого в носу щекотало ещё на пороге. Саша припарковал «Патриарх» на тротуаре, куда нормальный человек поставить машину не рискнул бы, но номера Канцелярии превращали правила дорожного движения в рекомендации.

— Подожду здесь, Илья Григорьевич, — сказал он, заглушив двигатель.

— Спасибо.

Я толкнул стеклянную дверь и вошёл. Колокольчик звякнул над головой.

Вероника сидела у дальнего окна.

Я увидел её сразу. Глаз зацепился за единственное яркое пятно в этом помещении пастельных тонов.

Она обложилась папками — плотными, канцелярскими, с синими печатями и штампами, и из-под одной папки торчал хвост длинного договора. Обе руки обхватывали бумажный стаканчик с кофе, и она грела об него ладони, хотя в кофейне было тепло. Нервная привычка — я знал это за ней. Когда Вероника тревожилась, ей всегда хотелось держать в руках что-нибудь тёплое.

Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, волосы собраны в небрежный хвост, на щеке отпечаток шарфа, как бывает после долгой дороги, когда прижимаешься к стеклу и засыпаешь на минуту. Но глаза светились.

Она подняла взгляд.

Стаканчик с кофе замер на полпути ко рту.

— Илья!

Вероника вскочила. Стул отъехал назад, стаканчик накренился, и кофе плеснул на договор, но Вероника этого не заметила, потому что уже бежала ко мне.

Я поймал её. Руки обхватили знакомое тело, притянули к себе, и она вжалась в меня — лбом в ключицу, ладонями в спину, всем своим весом, как человек, добравшийся наконец до берега. От неё пахло дорогой. Бензином, кожей автомобильного сиденья и совсем немного, лёгкими, цветочными духами, какие она надевала «в город».

Я зарылся лицом в её волосы и закрыл глаза.

Несколько секунд. Больше и не потребовалось.

Тело получило сигнал «свои» — и сбросило напряжение, копившееся с Лондона, разом, как сбрасывает давление предохранительный клапан.

Плечи опустились. Челюсть расслабилась. Пульс упал до шестидесяти, и я стоял в этой маленькой кофейне, прижимая к себе девушку, ради которой стоило резать мозги английским лордам и терпеть шахматные партии Серебряного.

Фырк тактично покинул моё плечо, поднялся под потолок в астральной форме и завис у стены рядом с меловой доской меню. Я краем сознания уловил его присутствие — бурундук с преувеличенным интересом изучал каллиграфическую надпись «Латте на миндальном» и старательно делал вид, что всё происходящее внизу его абсолютно не касается.