Мы шли молча, держась за руки, и молчание это было правильным, тем, в котором слова лишние, потому что всё главное уже сказано.

Но Вероника не умела молчать дольше пяти минут. Это был её единственный клинический недостаток, и я любил его, как любят безобидную аритмию — не лечат, просто отмечают в карте и живут дальше.

— Илюша, — начала она, и голос её звучал задумчиво, с той интонацией, какую я научился распознавать как «сейчас она скажет что-то важное». — А свадьба?

— А что свадьба?

— Ну… какой ты её видишь?

Я усмехнулся. Чек Кромвеля, деньги от Императора за операцию на Ксении, гонорары за консультации — всё это складывалось в сумму, при виде которой у любого свадебного организатора случился бы оргазм.

— Если хочешь, — сказал я полушутя, — снимем дворец. Наймём кареты, запряжённые тройками. Закатим пир на весь Муром, пригласим половину Москвы. Можно ещё оркестр и фейерверк над Окой.

Вероника остановилась. Повернулась ко мне, и свет фонаря упал ей на лицо, высвечивая каждую чёрточку. Она смотрела на меня так серьёзно, как смотрят перед тем, как сказать «нет» на консилиуме, когда все остальные сказали «да».

— Никаких дворцов, — произнесла она твёрдо. — И никаких сотен незнакомых гостей-аристократов, с которыми потом придётся раскланиваться.

Она взяла меня за руку обеими руками и заглянула в глаза.

— Я хочу скромно. Со вкусом. Мы, Шаповалов, Артем с Кристиной, папа. Может ребята из твоей команды. Может пара девчонок со скорой. Но это не точно. Только свои.

Я смотрел на неё, и в груди поднималась волна гордости. За её выбор и ценности. За то, что из всех возможных вариантов она выбрала единственно правильный.

Сокровище. Настоящее, нефильтрованное, без примесей.

— Как скажешь, Ника, — произнёс я и притянул её к себе. Она уткнулась лбом мне в ключицу — привычное место, идеально подогнанное под её рост. — Значит, распишемся, а потом устроим барбекю во дворе нашего нового дома. Шаповалов пожарит мясо, Тарасов будет ворчать, что пережарено, Коровин заснёт в кресле, а Фырк утащит половину орехов со стола.

Вероника засмеялась. И я почувствовал вибрацию её смеха рёбрами. Лучшая физиотерапия на свете.

— Идеально, — прошептала она. — Абсолютно идеально.

Мы постояли ещё минуту. Кремль сиял. Река текла. Мартовский ветер забирался под воротник, но Вероника прижималась ко мне, и холод был нестрашным. Потом Вероника подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд тёплый, шальной, с тем блеском, от которого у мужчин отключается кора головного мозга.

— Поехали в отель, — сказала она.

Я не стал спорить.