Дверь номера в «Метрополе» открылась бесшумно. Магнитный замок щёлкнул, и мы вошли в полутёмное пространство, освещённое только ночной Москвой за окном.

Первое, что я увидел, — аккуратная горка ореховой скорлупы на журнальном столике. Фундук выеденный до последней крошки, скорлупки сложены пирамидкой с хирургической точностью, какую мог бы оценить сам Шаповалов.

Рядом валялся пульт от телевизора. На экране беззвучно шла передача о дикой природе — антилопа гну неторопливо переходила реку, а крокодил ждал в засаде, и застывший кадр выглядел как метафора моей жизни с Серебряным.

Фырка не было. Подоконник пуст, кровать пуста, даже люстра, куда он иногда забирался от скуки, — пуста. Бурундук сдержал обещание и по-джентльменски ушёл в глубокий астрал. Что ж это было тактично.

Я мысленно послал ему благодарный импульс через нить привязки. В ответ пришло ленивое, сонное «не за что, двуногий, но завтра жду полный отчёт».

Пока я разглядывал помещение, Вероника встала у окна. Силуэт в изумрудном шёлке на фоне ночного города — чёрное небо, золотые огни, и она между ними.

Она обернулась.

Наши взгляды встретились и воздух между нами стал плотным, горячим, электрическим.

Нежность, державшаяся весь вечер, уступила место жару. Мгновенно: был контроль — и не стало его.

Я шагнул к ней. Два шага. Мои руки легли ей на талию, и шёлк платья скользнул под пальцами, тёплый от её тела, невесомый. Притянул к себе.

Поцеловал.

Глубоко, жадно, требовательно.

Вероника ответила. Её руки скользнули мне под рубашку, пальцы прошлись по рёбрам, по-медицински точно, зная каждый выступ и каждую впадину, и прикосновение её рук к обнажённой коже ударило током, прошившим позвоночник от поясницы до затылка.

Пуговицы моей рубашки поддались быстро — Вероника расстёгивала их с ловкостью человека, привыкшего работать руками в экстренных условиях.

Рубашка упала на пол.

Её горячие ладони легли мне на грудь. Я чувствовал каждый палец, каждую подушечку, пульс на её запястьях — сто десять, как у меня.

Я провёл рукой по её спине, нашёл молнию платья. Потянул вниз.

Изумрудный шёлк зашуршал, соскальзывая с плеч, и Вероника чуть повела лопатками, помогая ткани упасть. Платье стекло на пол невесомой лужицей, и она стояла передо мной — в одном нижнем белье, в свете ночной Москвы за окном, и кольцо на её безымянном пальце вспыхивало каждый раз, когда по стеклу проезжали фары машин.

Мои руки скользили по её телу с совсем нежной точностью. Каждое прикосновение — ответ и вопрос одновременно, и Вероника отвечала — тихим вздохом, движением навстречу, пальцами, зарывшимися в мои волосы.