Мы упали на кровать. Простыни были холодными и этот холод обжёг разгорячённую кожу, и контраст вырвал у Вероники тихий стон, вибрацию его я почувствовал губами на её шее.

Дальше было то, чему нет медицинских терминов. То, что происходит между двумя людьми, соскучившимися друг по другу до ломоты в костях и сбрасывающими всё накопленное за время разлуки в единственный доступный канал.

Она отдавалась целиком, без остатка, как отдаётся только человек, полностью доверяющий своему хирургу. А я принимал — жадно, горячо, но бережно, потому что тело под моими руками было единственным на свете, в карту которого я готов был вписать диагноз «моя» и никогда его не менять.

Ночная Москва за окном давно перестала существовать. Кремль погас, фонари растворились, и весь мир сжался до размеров этой кровати, до двух тел, движущихся в едином ритме, до сбивчивого, горячего дыхания и до шёпота её голоса, произносившего моё имя так, как не произносил никто и никогда.

Потом — тишина.

Пот, сбившиеся простыни, её голова на моём плече, волосы разметались по подушке. Мой пульс — семьдесят, ровный, спокойный. Её — шестьдесят пять, дыхание глубокое, медленное.

Вероника лежала, прижавшись ко мне всем телом, и блаженно водила пальцем по моей груди, бездумно, рисуя какие-то узоры на коже

— Илюша, — прошептала она, и голос её был сонным, тёплым, размягчённым. — Мне хорошо.

Простейший анамнез, какой только можно себе представить. И лучший из всех, что я слышал за свою медицинскую карьеру. В обоих мирах причем.

— Мне тоже, — ответил я.

Потом глаза её закрылись. Дыхание выровнялось, пульс замедлился до пятидесяти восьми — глубокий, здоровый сон, и я лежал, не шевелясь, слушая его и чувствуя на плече её вес, и на губах у меня была улыбка, а в голове — тишина.

Впервые за долгое время — настоящая, исцеляющая тишина.

Я проснулся за долю секунды до того, как телефон начал вибрировать.

Это не дар и не мистика — просто рефлекс, выработанный годами. Тело лекаря засыпает слоями, и самый верхний слой — сторожевой, не спит никогда. Он ловит изменения: звук, вибрацию, колебание воздуха, едва заметный сдвиг в ритме дыхания пациента на соседней койке.

Телефон ещё лежал мёртвым прямоугольником на тумбочке, а мои глаза уже открылись, и мозг уже переключился из режима сна в режим готовности — щелчок, как у тумблера.

Вибрация пришла через секунду. Экран вспыхнул, высветив незнакомый номер. Длинный, московский, без определителя.

Мне не нужен был определитель.

Вероника лежала рядом, свернувшись под одеялом, и тёплое дыхание щекотало мне плечо. Я аккуратно высвободил руку из-под её головы, взял телефон и принял вызов.