Но у Серебряного хватало собственных проблем. Арест магистра Гильдии — это не ночная операция с автоматчиками и наручниками. Это политика, согласования, подписи, разрешения. Демидов — заместитель главы Владимирской Гильдии, и его нельзя тронуть без санкции сверху. А «сверху» в Империи означает такие кабинеты, куда даже менталисты Канцелярии заходят, предварительно постучав.

— Хорошо, Илья Григорьевич, — произнёс Серебряный наконец, и в голосе его легло едва уловимое неудовольствие, как горечь на дне чашки, которую допили до конца. — Отдыхайте в Муроме. Я свяжусь.

Он помолчал. Потом добавил, чуть тише:

— Поздравляю с помолвкой.

Разумеется, он знал. Я даже не стал удивляться.

— Спасибо, — сказал я и вышел.

Гостиница отпустила нас быстро.

Вещей было немного: один чемодан на двоих, пакет с изумрудным платьем, аккуратно сложенным и переложенным папиросной бумагой. Я расплатился на рецепции, портье пожелал счастливого пути, и через двадцать минут мы уже выруливали со двора.

Мой белый седан мирно простоял на гостиничной парковке два дня и завёлся с первого оборота. Двигатель заурчал ровно, приборная панель засветилась знакомым тёплым светом, и я привычно обхватил руль, чувствуя, как с каждой секундой возвращается ощущение контроля. Чёрные «Патриархи», водители в костюмах, канцелярские особняки — всё это отступало, и на его место приходило простое, понятное действие: руки на руле, глаза на дорогу, зеркала настроены.

Вероника устроилась на пассажирском сиденье, сбросила туфли и подтянула ноги. Знакомая привычка: она всегда сидела так, поджав колени и обхватив их руками, похожая на кошку, свернувшуюся в гнезде.

Мартовская Москва расступалась перед капотом неохотно, выплёскивая на лобовое стекло грязные брызги из-под колёс впереди идущих машин. Дворники мерно скребли по стеклу. Навигатор вёл к МКАД, обещая три часа до Мурома при хорошем раскладе.

На развязке Третьего кольца я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Москва уходила: шпили, купола, стеклянные башни деловых кварталов, и всё это мешалось с низким небом и подсвечивалось мартовским солнцем, пробивавшимся сквозь рваные облака.

Город, в котором за три дня я успел получить досье на собственного отца, сделать предложение любимой женщине и поговорить с девятисотлетним львом. Перенасыщенный раствор событий, который при малейшем сотрясении мог выпасть в осадок непредсказуемой формы.

Но сейчас — трасса. Пять часов прямой дороги, и на другом её конце ждали Муром, центр, пациенты. Семён, державший форт в моё отсутствие. Зиновьева с её рентгеновским взглядом. Тарасов, Коровин, Ордынская. Мой мир.