Вероника протянула руку и включила радио. Тихая музыка заполнила салон — что-то джазовое, мягкое, без слов. Она положила голову на подголовник и закрыла глаза. Бриллиант на её пальце поймал последний московский луч и бросил радужный блик на потолок салона.

На плече уснул Фырк. МКАД остался позади. Впереди открылась трасса М-7, и я прибавил газу. Мотор откликнулся ровным, надёжным гулом, асфальт лёг под колёса серой лентой, и Москва наконец отпустила.

На развязке за Ногинском я ушёл на платную М-12 — широкую, пустоватую, с новенькой разметкой и заборами от лосей по обочинам.

Мартовский асфальт блестел после утреннего дождя. В низинах стелился жидкий, клочковатый туман, похожий на ватные тампоны, разложенные по операционному полю. По обочинам лежали грязные, ноздреватые сугробы, изъеденные талой водой, и чёрная земля проступала сквозь снег, как некроз сквозь здоровую ткань.

Вероника дремала. Голова чуть съехала набок, губы приоткрылись, и в такие моменты она выглядела совсем юной — не бригадным фельдшером, а девчонкой, уснувшей после долгого дня.

Бриллиант на безымянном пальце тускло поблёскивал в рассеянном свете, и я ловил себя на том, что бросаю на него взгляды чаще, чем на спидометр. Дурацкая манера жениха, к которой, видимо, придётся привыкнуть.

Радио бормотало что-то про погоду во Владимирской области — плюс четыре, переменная облачность, местами туман. Фуры проносились навстречу с тяжёлым гулом, окатывая лобовое стекло грязной жижей, и дворники метались по стеклу, размазывая коричневые разводы.

На заднем сиденье раздался хруст.

Громкий, сочный, с оттяжкой — так хрустит скорлупа ореха, раздавленная зубами существа, получающего от процесса удовольствие.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Фырк сидел на подушке заднего сиденья, скрестив задние лапки и разложив перед собой содержимое гостиничного пакетика с фундуком. Рыжий, материальный, с набитыми защёчными мешками. Видимо, проснулся, пока я следил за дорогой, сполз с плеча, материализовался и нашёл себе занятие.

Хруст повторился. Ещё громче.

— Фырк, — сказал я негромко, чтобы не разбудить Веронику. — Ты разбудишь Веронику.

— Она спит как сурок после зимовки, — парировал бурундук, запихивая в рот очередной орех. — Не переживай за свою самку, двуногий. Переживай за свой желудок. Мы сколько не ели? Шесть часов? Семь?

Я прикинул. Последний нормальный приём пищи — круассаны в номере, утром, перед выездом в клинику. Эспрессо Белова не в счёт. Дальше — архив, Ррык, Серебряный, дорога.

Организм, увлечённый адреналиновыми горками последних суток, честно промолчал, но сейчас, когда уровень кортизола начал снижаться, голод проступил отчётливо и требовательно. Тупая тяжесть под ложечкой, лёгкий тремор в кончиках пальцев.