Детство и юность человека – базовая прошивка: мои родители считали сбоем программы любую радость, улыбку, смех или удовольствия. И меня запрограммировали автоматически сторониться всего, что вызывает радость, как от вредного и опасного. И вот теперь я могу себе позволить все, что угодно – хоть на голове стоять. Но постоянно слышу их голоса, которые твердят, что это грех, грех, грех!
И единственное, чего мне хочется, чтобы сбежать от чувства вины, – это грешить еще больше. Грешить им назло. Потому что могу себе позволить и помаду краснее, и юбку короче, и секс вне брака. Все, что угодно! Но эти голоса всегда будут со мной.Распутница, блудница, грешница! Как тебе не стыдно!
Они как сигнал тревоги: отключаешь звук, а лампочка продолжает мигать красным. И даже в момент эйфории это тревожное, деструктивное мигание не отступает, оно мелькает где-то на границах подсознания, заставляя постоянно оценивать и переоценивать свои поступки и внешний вид, цепляясь к каждой детали, скребясь в душе червячком сомнения. Его нельзя заглушить. Психика просто саботирует счастье, чтобы защититься от боли.
– Что ты делаешь? – спрашивает Ян, открыв один глаз.
У него рассерженный вид. Но его можно понять, не каждый захочет, проснувшись, обнаружить, что его снимают на камеру.
– Любуюсь тобой, – отвечаю я.
Мы в номере придорожного отеля. Мы провели тут уже трое суток, кувыркаясь в этой самой постели, смотря телик и поедая фастфуд. И это были самые счастливые дни в моей жизни.
– Зачем?
– Потому что мне нравится тебя снимать, – говорю я, усаживаясь на него верхом и проводя рукой по его груди, испещренной мелкими шрамами.
Ян так и не сказал, откуда они у него. Мелкие инциденты в детдоме – не ответ. Мужчины не любят говорить о своей боли, поэтому я не настаиваю. Но мне и без слов понятно, что он прошел через настоящий ад.
– А что тебе еще нравится? – его хриплый голос прокатывается по моему позвоночнику, вызывая волны жара внизу живота.
Я смеюсь, ответ и так понятен без слов. И он передо мной. Вызывает вожделение и страх.
– Ты, – отвечаю я, продолжая снимать его лицо.
Прямой нос, упрямый подбородок, черные как ночь глаза. Когда я смотрю в них, мне кажется, что у меня роман с самой смертью. А когда он кладет мне на бедра свои сильные руки, я чувствую, что ловушка захлопнулась и держит меня крепко. Хочу ли я бежать? Нет. Лучше умереть от его рук, чем от пыток в приюте или родительском доме. Хотя я знаю, что меня он не тронет. Я – самое ценное, что у него есть.
– Я? – переспрашивает он.
Я нацеливаю объектив на его твердый живот с проступающими сквозь кожу кубиками пресса, затем веду дальше, чтобы заснять дорожку темных волос, тянущихся от его пупка и уходящих ниже, к паху. Сдвинув край одеяла, высвобождаю его член – большой, красивый и твердый. Готовый для меня.