– Читай дальше, – не теряя самообладания, просит он.
– Здесь сказано, что преступник увел с собой из монастыря одну из девушек, предположительно он же в сопровождении похищенной засветился на одной из камер, установленных на въезде в особняк Каминских… – Я перелистываю страницу. – Тут фото.
– Покажи.
Я поворачиваю газету.
– Да тут же ни хрена не видно.
– Ну да, – вынуждена согласиться я. – Только силуэты. – И после паузы добавляю: – Но сестры наверняка назвали полицейским мое имя. Они видели, как я уходила с тобой.
– И что?
– Поездка к родителям может быть небезопасна.
– Мы можем не ехать.
Я чувствую, как в груди огненным цветком разрастается ярость.
– Поедем. Убедимся, что возле дома никого, и зайдем.
– Хорошо.
Через полчаса мы уже в городе.
– Нам больше нельзя светиться, – говорю я, закуривая. – Нужно позаботиться о маскировке.
– Мне прилепить бакенбарды? – шутливо спрашивает Ян.
Я толкаю его локтем.
– Нет, но к этой кепке можно добавить очки. Я не хочу, чтобы полицейские сцапали нас. Не сейчас, когда я только почувствовала вкус свободы.
Достав из подстаканника солнцезащитные очки, цепляю их на нос.
– Они называют меня изувером, – говорит Ян, взяв газету и уставившись на статью. – Что такого изуверского в убийстве того козла?
– Еще они называют тебя Демоном в капюшоне. Так что никаких капюшонов больше.
– Тут пишут, что личности преступников устанавливаются.
– Пусть делают что хотят, – отмахиваюсь я. Затягиваюсь и выпускаю дым в окно. – Я их не боюсь.
Ян улыбается. Он знает, что это всего лишь бравада. Мы оба боимся, но этот страх возбуждает. Мы такие, какие есть, и будем делать что хотим. Никто нас не остановит.
– Идем, – говорю я, швырнув окурок в окно.
– Ты уверена?
– Мы сидим тут полчаса и не заметили ничего подозрительного.
– Ладно.
– Ты взял нож?
Его брови приподнимаются.
– Хочешь, чтобы я убил их?
– Я еще не решила, – говорю честно.
– А как же девочки?
– Детей мы не трогаем.
– Да ты вошла во вкус, – усмехается он.
– Идем уже.
Мы подходим к двери, озираясь. Я надвигаю шляпу на лоб, Ян держится намного спокойнее, но его ладонь лежит на кармане, где спрятан нож. От волнения у меня покалывает в груди. Мне столько хочется им высказать! За то, что предали, не защитили, не любили. За холод, который я чувствую всякий раз, просто вспоминая о них. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Мне кажется, во мне столько сил, что я легко могу вышибить сейчас дверь.
Но вот я стучу, и на пороге появляется отец.
В его тихом вздохе столько невысказанных эмоций, что весь мой пыл тут же улетучивается. Я стою, не в силах вымолвить ни слова или пошевелиться. И чувствую себя такой крошечной, что меня может сдуть ветром. Мне так плохо, так больно, что не получается даже вдохнуть.