– Ты лжешь, – говорю я, помахивая перед его лицом своей новой игрушкой: это боуи – крупный тесак со скошенным у острия клинком. – Я наблюдал за тобой двое суток. Тебя не назовешь безгрешным.
– Я ничего не сделал! – продолжает пятиться преподобный.
– И снова ложь. Мне трудно будет отпустить твои грехи, если ты не покаешься. – Я перевожу взгляд на тебя и тихо спрашиваю: – Как ты?
Все внутри меня тает, когда я вижу свет твоих глаз. Ты медленно опускаешь руку с подсвечником, на твоих губах проступает усталая улыбка. Я узнаю прежнюю тебя.
– Нормально, – едва слышно отвечаешь ты.
– Эта сволочь тебя не тронула? – указываю я в сторону несвятого отца кончиком лезвия.
Ты отрицательно мотаешь головой.
– Но собирался? – подсказываю я.
Ты киваешь.
Я снова перевожу на него взгляд, мои глаза наливаются гневом.
– Только не говори, что ты хотел запихнуть свой вялый член в рот моей девушки, – цежу я сквозь зубы.
Каноник начинает лихорадочно мотать головой из стороны в сторону. Его башка болтается, словно у китайского болванчика. Вот умора!
– Ты пытался осквернить ее священное тело, – говорю я, делая шаг.
Преподобный вжимается в стену, на его лбу выступает испарина.
– Я видел, как ты заставлял делать то же самое другую девушку вчера, – произношу я, подходя к нему вплотную. Кивком указываю на окно: – Отсюда все видно, больной ты выродок. Она плакала, умоляла тебя не делать этого, но ты все равно продолжал.
– Нет, нет, – причитает он.
– Что, если я попрошу тебя встать на колени и засуну тебе в рот помимо твоей воли, скажем… вот этот нож. Уверен, Господь бы одобрил.
– Нет, нет…
Одним ловким и резким движением я срезаю цепочку на его шее, и крест с его груди со звоном падает на каменный пол.
– Ты недостоин этого знака, – торжественно говорю я. – Пришло время освободить тебя от сана.
И тут преподобный начинает молиться. Натурально. Молиться!
– О чудо! – восклицаю я, взглянув на тебя. – Он вспомнил о Боге!
Каноник бормочет молитвы, а ты смотришь на него с отвращением.
– Я больше не буду, – говорит он, когда я возвращаю на него взгляд.
– Правда? – искренне спрашиваю я.
– Да, – несвятой отец кивает как заведенный.
У него трясутся поджилки, он не отрывает взгляда от лезвия моего ножа.
– Ты ему веришь, любимая? – я поворачиваюсь к тебе.
Ты мотаешь головой.
– Мы тебе не верим.
– Я клянусь! – вопит он, когда лезвие приближается к его лицу.
– Ты. Посмел. Тронуть. Мою. Девушку, – четко разделяя слова, произношу я. – Только Господь прощает все подряд. Но не я.
На этих словах клинок глубоко входит в его шею. Преподобный вздрагивает. Его глаза округляются, а руки машинально поднимаются к горлу.