Скорпион хотел отмахнуться, выдать привычную колкость, чтобы снова спрятать уязвимость за бронёй иронии. Но не смог. Вместо этого он просто посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было столько невысказанного, что слова показались лишними.

— Не могу обещать, — наконец произнёс он хрипло. — Но постараюсь. Этого достаточно?

Эля кивнула, хотя внутри всё сжалось от этого «постараюсь» — слишком мало, слишком неопределённо, но это было всё, что он мог ей дать.

Алор же опустив голову, уставился на свои сцепленные пальцы. Внутри него всё ещё гудела чужая сила, но теперь она не казалась такой притягательной. Она была связана с правдой, которая ранила. Он думал о матери — о её тёплых руках, о её тихих сказках перед сном, о том, как она всегда гладила его по голове и шептала: «Ты особенный, мой мальчик».

Хвост чуть дрогнул, будто хотел снова обвиться вокруг ноги, но Алор резко одёрнул себя, распрямил плечи и поднял голову. В его взгляде мелькнула прежняя дерзость, но теперь в ней было больше горечи, чем бравады.

— Уходим, Эля, — сказал он.

Она кивнула, Алор подхватил её сумку, а Скорпион надел на руки ограничители. Металл щёлкнул, вставая на место, и в этом звуке было что‑то окончательное, будто он сам себя запирал в клетку, чтобы не сорваться.

Алор чуть крепче сжал ладонь Эли и повёл к двери. Она шла, чувствуя, как с каждым шагом в груди становится всё тяжелее, а в затылке будто звенит предупреждение: она оставляет здесь часть себя. Но в то же время она знала: если останется — всё станет только хуже. Для всех.

Уже на пороге Эля не выдержала и обернулась.

Их взгляды встретились. И в этом взгляде было всё, что они не смогли сказать друг другу: боль, вина, страх, нежность и упрямая, отчаянная надежда. Может, они ещё увидятся? А может, это прощание навсегда, и они оба это понимают, но не смеют произнести вслух.

Скорпион стоял неподвижно, будто выточенный из камня и просто смотрел на неё так, будто пытался запечатлеть каждую чёрточку её лица, запомнить этот миг навсегда. В его глазах не было обещаний, не было клятв, только спокойная уверенность, которая пугала больше любой ярости. И ещё там была тень чего-то, что он никогда не назовёт вслух: страх потерять их… обоих.

Эля медленно выдохнула, а потом повернулась и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Дверь за ними закрылась, отрезав ту звенящую тишину, и на них тут же обрушился шум клуба — тяжёлый, пульсирующий ритм музыки, перекрывающий голоса, смех, обрывки фраз, звон бокалов. Басы били по груди, словно пытаясь выбить из памяти только что пережитое. Здесь, в этом месте, не было ни дня, ни ночи, только бесконечный праздник, равнодушный к чужим бедам и тайнам.