Он на секунду запнулся, сжал зубы, будто пытался удержать внутри что‑то острое, что могло порезать и его, и её.

— Зная мамин нрав, она, скорее всего, скрыла это от меня, потому что тот, от кого она меня родила, причинил ей боль, и она не простила. Я никогда не встречал ксикорианцев, кроме Скорпиона. Они очень закрытая раса. Но если мой так называемый отец похож на него… если в нём была эта же тяжесть, эта же ярость, которую я вижу в нём каждый раз, когда он сжимает кулаки… тогда я смогу понять маму. Смогу понять, почему она решила, что лучше мне не знать.

Эля ничего на это не сказала. Она и правда могла бы накидать ещё десяток версий — про случайную встречу в дальнем порту, про вспышку, которая сгорела за одну ночь, про гордость аэлорки, которая не терпит ни упрёков, ни оправданий. Понимала: женщины этого народа, имея по несколько мужей, привыкли держать семью в крепких руках, быть теми, кто решает, кто ведёт, кто ставит границы. Наверное, тот ксикорианец оказался слишком властным, не захотел принимать правила её дома, её уклада. Или, наоборот, был слишком далёким, слишком замкнутым, из тех, кто не умеет говорить о важном, а умеет только уходить. А может, всё было проще: встретились, вспыхнуло, разбежались. Ксикорианцы — народ закрытый, сложный, они не любят оставлять за собой следы. Улетел — и будто и не было. А гордая аэлорка просто вычеркнула его из жизни, чтобы не бередить старую рану, чтобы не объяснять детям, почему в их доме нет ещё одного отца.

Но гадать можно сколько угодно, а правду узнает только Алор. И Эля не хотела подкидывать ему новые домыслы, чтобы он не начал примерять их на себя, не начал искать в каждом своём жесте, в каждой вспышке раздражения чужую кровь.

Она просто сидела напротив, смотрела, как он сжимает и разжимает пальцы, как будто пытается вернуть им привычную лёгкость, и ждала. Не торопила. Не пыталась заполнить тишину словами, которые всё равно ничего не исправят.

Алор вдруг резко выдохнул, будто сбрасывал с плеч невидимый груз, и чуть наклонил голову, словно прислушивался к себе.

— Знаешь, что самое странное? — проговорил он, глядя куда‑то в сторону, не на неё. — Я всё жду, что во мне проснётся что‑то… ксикорианское. Какая‑то чужая тяжесть, холодная ярость, эта их манера смотреть так, будто весь мир их личная проблема. Жду, что начну чувствовать лирран, видеть мир иначе. А ничего. Всё то же самое. Только теперь я знаю: в этом «том же самом» есть ещё один слой. Ещё одна история, которую мне не рассказали.

Он поднял на неё глаза, и в них было столько растерянности, что у Эли сжалось сердце.