Эля тихо застонала, но не от отчаяния, а от переизбытка чувств:

— Рокко, если ты сейчас скажешь, что завтра у меня завтрак из пророщенных зёрен и утренней росы, я тебя обниму… и одновременно буду плакать.

Рокко на секунду задумался, потом решительно потряс голограммой:

— Ладно, росу вычёркиваем. Но зёрна остаются. Зато я добавлю к ним каплю мёда. Это будет называться «Заботливый старт».

Алор, не выдержав, фыркнул:

— Ты превращаешь диету в поэму.

— А как же иначе? — возмутился Рокко. — Еда должна вдохновлять! Должна говорить: «Ты не просто ешь — ты строишь будущее!»

Тут Эля вдруг выпрямилась, прищурилась и неожиданно хихикнула:

— Знаешь, Рокко, у меня есть встречное предложение. Давай назовём мой сегодняшний ужин «Испытание на прочность». И пусть оно будет единственным в своём роде. А завтра… ну, пусть будет просто каша. Обычная. Без миссии. Без философии. Просто каша, которая не смотрит на меня с ожиданием великих свершений.

Рокко прижал руку к сердцу, будто его ранили в самое кулинарное чувство:

— Обычная каша… Ты просишь невозможного. Но ради тебя я попробую. Хотя бы добавлю туда одну очень вдохновляющую изюминку. Буквально одну.

Эля рассмеялась:

— Договорились. Одна вдохновляющая изюминка. И никаких пророчеств в тарелке.

Алор наклонился к ней и тихо, чтобы слышал только она, сказал:

— Видишь? Всё под контролем. У нас есть план, есть еда… и есть Рокко, который готов превратить любой список витаминов в кулинарный манифест.

Эля прислонилась к его плечу, чувствуя, как тяжесть дня потихоньку сползает, уступая место чему-то тёплому и почти уютному:

— Да. И знаешь, что самое смешное? Я всё-таки съела почти всё. Наверное, это и есть любовь. Или отчаяние. Пока не разобралась.

Алор усмехнулся:

— Пусть будет любовь. К хорошей еде. И к тем, кто её готовит.

Рокко, услышав это, гордо выпрямил спину:

— Вот! Это я и хотел услышать. Любовь к еде — это фундамент. А остальное приложится.

* * *

Вот в таком духе и пролетели ещё два месяца, будто кто-то незаметно убавил скорость времени, и дни потекли мягче, ровнее. Эля работала, и с каждым днём её уверенность только крепла: клиенты шли один за другим, будто сама вселенная решила, что сейчас ей очень нужна эта маленькая, но такая важная победа чувствовать себя нужной и самостоятельной.

А рядом были Алор и Рокко, которые, кажется, всерьёз возвели заботу об Эле в ранг священного долга. Они оберегали её, кормили, выгуливали по набережной, а ещё «посвящали в искусство» — и если с прогулками и едой Эля была полностью согласна, то к музыкальным вечерам Рокко относилась с осторожным терпением. Он то и дело хватался за гитару и выдавал что-нибудь энергичное, с надрывом и множеством аккордов, от которых у Эли иногда дёргался глаз. Порой ей хотелось просто заткнуть уши и прошептать: «Рокко, я беременна, а не на рок‑концерте», — но она держалась. И даже улыбалась, потому что знала: за этой шумной заботой прячется самое настоящее тепло.