Она медленно выдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу, и тихо, почти шёпотом, добавила:

— Он хороший друг. И я ценю это. Но… я не выбирала его так, как ты думаешь. И не давала ему обещаний.

Скорпион не обернулся. Но пальцы на подоконнике разжались, будто от этих слов ему стало чуть легче дышать, будто тяжёлый камень, который он держал в груди, слегка сдвинулся с места.

— Я не собираюсь судить тебя и тем более лезть в твою личную жизнь, — произнёс он ровно, но голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, словно ему приходилось удерживать его на цепи.

Но Эля уже не верила в эту холодность. Слишком уж остро прозвучали его слова, слишком уж внимательно он следил за каждым её движением. И от этого понимания в груди становилось одновременно и теснее, и светлее: значит, ему не всё равно.

— Знаешь, если ты и дальше будешь делать вид, что тебе всё равно, я начну думать, что ты просто ревнуешь. А это… это вообще не в твоём стиле, — проговорила она, сама не зная, зачем бросает ему эти слова.

— Ревность — это для тех, кто не умеет держать себя в руках, — процедил он, и в этой фразе прозвучало не отрицание, а скорее попытка удержать себя на краю, не дать волне чувств утянуть его вниз.

Эля чуть склонила голову, будто пыталась разглядеть за этой бронёй того Скорпиона, который когда‑то доверился ей настолько, что позволил увидеть свою слабость. Того, кто не прятал усталость за колкостями и не делал вид, что ему всё нипочём.

Он снова прислонился к стене, скрестив руки на груди, и посмотрел на неё.

Эля отвернулась, поджимая губы. Почему её так ранит его безразличие? Почему от его холодного тона внутри всё съёживается, будто оголённый нерв касается льда? И почему от одной мысли, что ему не всё равно, этот же нерв вдруг начинает пульсировать надеждой?

И вздрогнула, почувствовав его за спиной. Он не касался её, но жар его тела пробивался даже сквозь ткань халата — обволакивал, заставлял застыть на месте, как кролика перед удавом, только в этом оцепенении не было страха, а было что‑то куда более древнее и неукротимое.

Скорпион склонил голову к её плечу и глубоко, почти жадно вдохнул её аромат — так, будто этот запах был для него глотком воздуха после долгих месяцев удушья.

— Что ты делаешь? — её дыхание сбилось, и слово прозвучало не как упрёк, а как мольба: то ли остановиться, то ли не останавливаться никогда.

— Несмотря ни на что и не зная всей правды… я по тебе скучал, — хрипло произнёс он, и от этого признания у Эли по коже побежали мурашки, а в груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Колени ослабли, а внизу живота завернулась горячая спираль желания — острая, почти болезненная, словно сама реальность на миг сузилась до одной‑единственной точки.