Скорпион придвинулся ближе, но по‑прежнему не прикоснулся. В воздухе между ними дрожало напряжение — острое, почти невыносимое, будто сама тишина боялась рассыпаться от малейшего движения. Больше всего Эле хотелось отклонить голову назад и почувствовать его: его губы, его ласки, его тяжесть, которая вдруг казалась ей единственной настоящей опорой в этом шатком мире.

— Знаешь, когда ограничители отключали и Викс терял надо мной контроль хоть на пару часов, я искал тебя, — тихо проговорил Скорпион, и в его голосе прозвучала такая глубокая, выжженная изнутри усталость, что у Эли сжалось сердце. — Везде. В каждом углу этой проклятой станции. Мне казалось, если я найду тебя, если просто увижу, то мне станет легче дышать. Но ты исчезла. И я… — он сжал челюсть, словно пытаясь удержать внутри ту самую пустоту, которая тогда заполнила всё без остатка. — Я убедил себя, что я для тебя был просто заданием и ты предала меня.

— Прости, — прошептала она, развернувшись к нему лицом, и это «прости» вышло не громким, не эффектным — оно было тихим, как шаг по тонкому льду, когда боишься, что любое лишнее движение расколет хрупкую поверхность. — Прости, что не смогла подать сигнал. Что не оставила ни намёка. Викс всё просчитал. Он знал, что, если я хоть пальцем шевельну, чтобы предупредить тебя… он уничтожит всё, что мне дорого. И ты не просто работа для меня. Ты никогда не былпросто работой.

Скорпион медленно кивнул. Его взгляд скользнул по её лицу, будто он заново запоминал каждую черту, проверяя, не растворится ли она снова, не станет ли очередной иллюзией, сотканной из полумрака и усталости.

— Знаю, — наконец прошептал он. — Теперь знаю.

Он замер на мгновение, будто сам себе запрещал то, что собирался сделать. А потом склонился к её уху — так близко, что она почувствовала его дыхание, тёплое и неровное, как будто даже это простое движение стоило ему усилий, словно он переступал через собственную гордость, через недоверие, через все стены, которые сам же и возвёл.

— Я хочу тебя, — проговорил он тихо, почти на грани слышимости, и в этих словах не было ни бравады, ни попытки взять верх. Только голая, неприкрытая правда, которую он больше не мог прятать. — Безумно хочу. Так, что это почти сводит с ума. И я не знаю, правильно ли это сейчас, когда вокруг всё рушится… но я не могу притворяться, что этого нет.

Щёки её запылали так, что могли бы поспорить с окрасом кроваво‑красного покрывала. А низ живота снова свело спазмом — не от страха, не от тревоги, а от этой невыносимой, звенящей близости, словно он уже касался её, хотя по‑прежнему держался на волосок от прикосновения. Каждая клеточка её тела стремилась к нему, хотела его, тянулась навстречу, будто сама природа восставала против этой мучительной дистанции.