Старший фэбээровец чуть подался вперёд.

— Мистер Миллер, нас беспокоит не обложка. Нас беспокоит общественный порядок. Вы намеренно провоцируете напряжённость. Это привлекает… нежелательные элементы. С обеих сторон.

— С обеих сторон, — повторил я. — Прекрасная формулировка. То есть Клан, марширующий под окнами мэрии, для вас «нежелательный элемент с одной из сторон». Запишите это, молодой человек, у вас же блокнот. Хорошая будет цитата.

Младший перестал писать.

— Вы передёргиваете, — буркнул старший.

— Я называю вещи своими именами. Послушайте. Я издаю легальный журнал. Я не нарушаю ни одного закона Соединённых Штатов. Цветная женщина на обложке — это не преступление, это, господа, всего лишь немного опередившее вас время. Если кому-то из вас это не нравится — у вас есть прекрасный, законный инструмент. Суд. Подавайте на меня в суд. — Я улыбнулся. — Поверьте, у меня к этому делу уже накопился очень богатый опыт. Я почти полюбил судебные залы. Только вот незадача: судиться вам придётся не со мной, а с первой поправкой к Конституции. А она, насколько я помню, пока ещё в силе.

Повисла тяжёлая тишина. Мэр сопел. Фэбээровцы переглянулись.

Я поднялся, открыл портфель и выложил перед каждым по свежему, ещё пахнущему типографской краской номеру — третьему, февральскому.

— Вот, господа. Возьмите по экземпляру. С наилучшими пожеланиями от редакции. Ознакомьтесь на досуге — глядишь, и аргументы для вашего будущего иска найдёте.

И они — мэр, и оба молчаливых человека из Бюро — невольно опустили глаза и принялись разглядывать журнал, который я положил им под нос. Каждый свой. А я стоял и смотрел на три склонённые головы, листающие мой «Ловелас», и смеялся внутри.

* * *

Фондовые брокеры от нью-йорских банкиров явились с самого утра седьмого февраля. Вместе, словно сговорились.

Аллен Дрейк оказался сухопарым мужчиной лет сорока, в безупречном сером костюме-тройке, с прилизанными на пробор волосами и золотыми запонками. Лицо гладкое, непроницаемое, движения экономные — типичный финансист с Уолл-стрит, которого занесло на западное побережье. Его напарница, Маргарет Стайн — Мардж, как она сама представилась, протягивая узкую сильную ладонь, — была другой породы. Лет тридцати пяти, в строгом, но отлично сидящем костюме, с тёмными волосами, забранными в гладкий узел, и очень внимательными, чуть насмешливыми серыми глазами. Женщина-брокер в пятьдесят третьем году — это само по себе означало характер: чтобы выжить в мужском финансовом мире, ей пришлось стать вдвое жёстче любого мужчины. И смотрела она на меня с таким спокойным вызовом, будто заранее знала обо мне больше, чем я бы хотел.