— Более чем. В марте мы его завалим, терпеть все это больше невозможно? Видела, что в во вчерашней колонке пишет херстовский главный редактор Los Angeles Examine? Нас надо закрыть за подрывную деятельность по закону Смита.

Я показал лежащую на столе вечернюю газету.

— Если мы его не уничтожим, он уничтожит нас.

— Понимаю — Китти тяжело вздохнула, уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, но вдруг задержалась. Обернулась. Плотно прикрыла за собой створку, отрезав нас от коридора, от брокеров, от всего шумного делового мира. И, шагнув ко мне ближе, совсем тихо, одними губами, прошептала:

— Кит. Я была у гинеколога. Вчера. Он подтвердил. — Она перевела дыхание, и в глазах у неё стояли разом и страх, и счастье. — Я беременна.

Мир на секунду остановился.

Только что я отдавал ей коды для тайных миллионов, схемы, офшоры, прикрытия — всю эту холодную, расчётливую механику моей двойной жизни. А она, дослушав всё до конца, выбрала именно этот момент, чтобы сказать мне то единственное, что было по-настоящему важным.

Я смотрел на эту сильную, спокойную женщину, носившую под сердцем моего ребёнка — может быть, того самого сына, которого ей так хотелось, — и не находил слов.

— Китти, — выговорил я наконец, подскочил, обнял.

Но она уже улыбнулась — светло, по-своему, чуть лукаво, — приложила палец к губам: молчи, мол, не сейчас, не здесь. И выскользнула за дверь, оставив меня одного посреди кабинета с гулко колотящимся сердцем.

За стеной стучал телетайп, отбивая биржевые сводки. Начиналась моя большая война. А я стоял и думал только об одном: у меня будет ребёнок!

* * *

После разговора с Китти я поймал себя на том, что улыбаюсь стене, пустому креслу, узору на ковре, как последний идиот. Надо прийти в себя, я на работе! Сгрёб со стола папку с тезисами к планёрке, сунул под мышку и пошёл в переговорную, чувствуя, что иду как-то не так — слишком легко, будто кто-то отвинтил мне подошвы от земли.

Планёрку я назначил на одиннадцать. С Синклером надо было разруливать его тёрки с Хью — две акулы в одном аквариуме, и обе считают, что аквариум их. Хефнер у нас всего ничего, а уже лезет в редакционную кухню: концепции, рубрики, «а вот в Нью-Йорке делают так-то». Синклер на это шипел и пыхтел сигаретой, как закипающий чайник, и пару раз они уже сцеплялись при всех. Мне нужно было держать руку на пульсе, аккуратно вписать Хью в коллектив, не сломав при этом Фрэнка, который тянул журнал с самого первого, ещё «бархатного» номера. Тонкая работа. С такими мыслями я и толкнул дверь переговорной.

И застал там Ларри.