Он усмехнулся.

— Хитро.

— Или вот ещё. Понаблюдай, как она ведёт себя, когда что-то идёт наперекосяк не по твоей вине. Опоздал поезд, в кафе принесли холодное, дождь застал без зонта. Спокойный человек переживёт и пошутит. А кто закатит сцену официанту и тебя же во всём обвинит — тот тебе через год так же сцены и будет закатывать, только дома и каждый день. И самое верное: погляди, как она говорит с теми, кто ниже её. С курьером, с уборщицей, с официанткой. С тобой-то она нежна, ей надо. А вот с теми, от кого ей ничего не нужно, человек настоящий и виден. Если сквозь зубы и свысока — запомни это. Ровно так она заговорит и с тобой, как только ты ей примелькаешься.

Ларри потух, начал катать по столу карандаш, забытый с прошлой планёрки. Может как-нибудь подбодрить его? Только я открыл рот, как в этот момент дверь распахнулась, и в переговорную начали заходить журналисты. Лекция закончилась, началась работа.

* * *

В федеральный суд я приехал в строгом тёмно-сером костюме — никакого щегольства, никаких галстуков с зайцами. Аарон встретил меня на ступенях, оглядел придирчиво и одобрительно кивнул: вид у меня был как у добропорядочного издателя, незаслуженно затравленного государственной машиной. Именно то, что нужно Штейну.

— Главное — не язви, — шепнул он, пока мы поднимались. — Держись с достоинством. Говори коротко. А заявление прибереги на конец, я попрошу слова.

Зал был светлый, с высокими окнами и тяжёлой дубовой кафедрой. Народу много, человек сорок. Есть и журналисты, даже художник. Судья — пожилой, грузный, с венчиком седых волос и усталым лицом человека, повидавшего за свою карьеру тысячи тяжб, — восседал под государственным гербом. Присяжные расположились сбоку, на двух рядах: разношёрстная дюжина обычных американцев — молодые и старые, мужчины и женщины. И один-единственный среди них чернокожий — немолодой мужчина с аккуратной бородкой.

Меня привели к присяге, и допрос начался.

Адвокат почтового ведомства — сухой, желчный господин с повадкой инквизитора — взялся за меня основательно. Спрашивал про содержание журнала, напирал на «оскорбление общественной нравственности», поминал моё декабрьское задержание, тюрьму, прежние скандалы. Подводил присяжных к мысли, что «Ловелас» — рассадник порока, недостойный пользоваться почтовой субсидией второго класса, которую государство, по его словам, предоставляет лишь изданиям, служащим общественному благу.

Я отвечал коротко и спокойно, как учил Аарон. Да, журнал публикует фотографии обнажённой натуры — как делали художники со времён античности. Нет, ни один суд не признал ни единого нашего номера юридически непристойным. Да, я был задержан — и отпущен, потому что обвинение рассыпалось. Нет, я не считаю, что красота женского тела оскорбляет нравственность сильнее, чем лицемерие почтовиков.