Тогда еще подумал, что раз в это время у нее голос совсем не сонный, то она тоже всю ночь не находила себе места. А оказывается...
— Почему ты ничего не сказала? — спрашиваю, когда пауза в Юлином монологе намекает на конец просроченной на шесть лет истории.
— Потому что я тогда была уверена, что это было просто... — Она редко делает заминки в словах, тем более сегодня, но сейчас — спотыкается, подбирая нужное слово. — Я не думала, что когда-то снова увижу этого человека.
— А почему не сказала, когда увидела?
— Потому что я выбрала тебя.
Мы пересекаемся взглядами — коротко, украдкой, как люди, которые наговорили друг другу слишком много гадостей, а теперь у них — одна на двоих ложка, тарелка и еда.
Она не говорит это с упреком. Тем более — без пафоса. Просто признается в том, что имело огромное значение, но как будто — только тогда.
— Это не все, Андрей, — Юля снова набирает в легкие.
— Блядь... — цежу сквозь зубы, опуская голову вниз. Готовлюсь, что сейчас она бросит еще одну гранату мне за шиворот.
— Мы целовались. За несколько дней до Рождества. Когда ты был в Грузии. И я... ответила. Больше ничего не было, но я... понимала, что делаю и с кем.
Никакие подготовки не помогают — меня все равно оглушает.
Потому что это уже свежачок.
Потому что в это время она меня уже на пушечный выстрел не подпускала, я ее даже просто обнять не мог без того, чтобы она тут же не сжалась в комок, словно жертва насильника. Про такую роскошь как «поцелуй с ответом» я даже и не мечтал.
Ноги без особого участия головы возвращают меня к другому краю беседки.
В легких — полыхает.
Дышу тяжело, через нос, чувствуя, как пульс колотит в висках то маленькими молоточками, то здоровенными кувалдами сразу с двух сторон, словно моя голова — долбаный орех.
Вспоминаю тот их разговор на веранде в доме моих родителей.
Я тогда не стал лезть, хотя видел через стекло, что лицо у Дана такое же, как тогда, в больнице, когда он мне вмазал. Мне сложно объяснить, что я тогда чувствовал и думал. Наверное, нормальный мужик бы уже вылетел, вмешался, точно расквасил бы ему нос и выяснил, какого хуя вообще происходит между моей женой и моим почти что братом, и почему они, блядь, это «что-то» выясняют в доме моих родителей. Но я просто смотрел... и пытался понять, что же такое странное, уёбищное грызет меня изнутри.
Мысленно матерюсь.
Теперь я знаю, что меня грызло.
Теперь, сука, на все двести процентов понимаю, что это было ебаное чувство третьего лишнего.
Уже тогда.
— Ты его любишь? — Я задаю этот вопрос, глядя не на Юлу, а на облупленные от времени перила старой беседки. Ногтем большого пальца сковыриваю целые пласты пожелтевшей краски, под которой — гнилое дерево, муравьи, плесень.