Я слушаю их в полуха, изредка вставляя короткие реплики, не столько для поддержания разговора, сколько для «галочки», что я, типа, тоже здесь. Крепче сжимаю стальные ручки щипцов, стараясь не замечать направленный в мою спину то один, то другой женский взгляды — матери и Илоны. Но последнюю игнорировать все сложнее, потому что Илона сегодня явно в охотничьем ударе. Просить Тимура как-то поговорить с женой и не тащить ее сестру хотя бы на сегодняшний праздник не стал — тогда бы пришлось объяснять причину, а я пока морально не готов становиться в своей семье не просто «первым бракованным разведенным», но и гандоном.
Но сейчас Илона намеренно занимает место почти что напротив, под небольшим навесом с напитками. Достает тонкую сигарету и прикуривает. Ее взгляд я чувствую кожей на висках — жадный и раздраженный. Сегодня она целый день только то и делала, что пыталась меня зацепить — то бедром, то локтем. Я продолжаю делать вид, что ее не существует, а мои глаза обрели чудесное свойство видеть вместо нее пустоту. Готов поспорить, теперь Илона считает меня своей собственностью и верит, что рано или поздно снова приползу к ее объемным формам и безотказной постели, несмотря на то, что я заблокировал ее попытки наладить контакт везде, где она прорывалась. Но и то, что мой лимит вежливости к ней исчерпан до дна — тоже понимает, поэтому подходить ближе все-таки боится.
— Андрей, родной, принеси Мадине плед. Девочка совсем замерзла! — голос матери заставляет мои пальцы плотнее ухватиться за ручку и вернуть мясо на угли чуть жестче, чем следовало, из-за чего в воздух взлетает облачко оранжевых искр.
Мама, как обычно, командует парадом даже если бо льшую его часть проводит на веранде в любимом кресле, царственно разглядывая свои владения.
Та самая Мадина — рядом с ней. Я, конечно, знал, что мать попытается меня женить, на этот раз на той, кого сама выберет, но не думал, что начнет это делать спустя три месяца после развода. Был уверен, что даст мне хотя бы год на то, чтобы прийти в себя (хотя по ощущениям — мне понадобится куда больше времени). Но когда это Эльвира Багировна интересовалось такой незначительной ерундой, как чужое мнение? Мадине — двадцать восемь или около того, и она — «дочка маминой подруги» во всех смыслах этого слова. Конечно, татарка, с идеальными точеными чертами лица, огромными темными глазами и безупречно гладкими черными волосами, убранными в строгую косу. Кроткая и тихая, говорит только когда ее спрашивают, и за весь вечер не сделала ни одного лишнего движения. Мать даже не пытается скрывать свои матримониальные планы. На ее лице заглавными буквами написано: «Вот она, идеальная жена для моего золотого сына».