Он щурится, но кивает — а что еще остается?
Но дверцу все равно придерживает.
— Я завтра в Монте-Карло лечу, на день, туда и назад. Хочу посмотреть одну «старушку». Полетишь со мной?
Что-то очень «не очень», да, Малинин, раз ты так лихо забил на буйки?
— А у мужа меня отпросишь? — иронизирую.
— А мы ему… — слегка подается вперед, переходит на шепот, когда почти нос к носу — … не-ска-жем…
Мое тело сейчас работает лучше головы, потому что свою, толкающую его в грудь ладонь, вижу раньше, чем осознаю само действие.
— Удачи со «старушкой», Малинин, — добавляю к действию абсолютно лишенный тепла и игривости тон.
Мы не делаем ничего такого, чего не делали раньше — немного шуток на грани фола, немного острых разговоров и много доверительных, но в последние месяцы все это почему-то ощущается очень неправильным. Может быть, дело не в нем, а во мне? Скорее всего, это просто плод моего воображения — ну а как это можно объяснить научно? — но вместе с ребенком Андрея во мне как будто появилась слишком громкая и слишком въедливая сигнализация. И теперь она не подпускает никого, кроме хозяина. Чутко реагирует не то что на посторонних — даже на своих. Не только на голоса и прикосновения, но даже на запах и случайный контакт.
— Ю, если вдруг ты не поняла… — упирается Дан, впервые за шесть лет игнорируя мое сопротивление. Это страшно нервирует. — Я серьезно. Полетели. Не хочу оставлять тебя здесь одну.
А по какой причине ты, конечно же, не скажешь?
— Не прощу себе, если из-за моих гормональных заскоков ты пропустишь эксклюзивную машину, Дан. Все, отпусти. Ну правда. Тебя слишком много.
Обычно, когда начинаю откровенно грубить, Малинин фыркает и отступает, а сейчас просто смотрит — как цыган на лошадь, ей-богу. Мы столько лет дружим, что такие вещи не нужно осознавать — они понимаются подсознанием. Их не провоцируешь, потому что возникают как продолжение логической цепочки действий: он шутит — я отвечаю, он перегибает палку — я напоминаю о правилах, он ехидничает — я фыркаю. Разлетаемся — и через пару дней уже как ни в чем не бывало о чем-то трещим в переписке.
Но сегодня все к черту совсем не так!
Это из-за моих психов? Из-за беременности? Из-за усталости или из-за того, что я злюсь на Андрея за белый комод?
Или почему?!
— Убери. Руку. Малинин. — У меня начинают сдавать нервы. Из двух зол приходится выбирать меньшее — либо я разревусь ему в жилетку, либо жестко «дам по рукам». Я выбираю второе, потому что плакать на людях — это фу, а рыдать при Малинине — это дно.
Он нехотя, но все же отодвигается.