Сам аккуратно захлопывает дверь — мне кажется, с тачками он априори нежнее, чем с женщинами.
Читаю по губам: «Пиши мне в любое время».
Не планирую ничего такого, но все равно согласно киваю.
На первом же светофоре понимаю, что чертово упрямство было излишним и нужно было соглашаться на предложение Дана меня подвезти. Рулить действительно трудно — мысли рассеянные, и чтобы следить за знаками и дорожным движением, приходится собирать себя по кускам, но ощущение, как будто нахожусь в замедленной съемке, становится все гуще. Огни начавшего покрываться вечерним туманом города превращаются в длинные разноцветные полосы, в салоне стоит та самая идеальная тишина, за которую я так люблю эту машину. Но сегодня она работает против меня, потому что в этой тишине даже собственные мысли звучат так громко, словно их зачитывают в рупор с главной площади.
Хочется схватить телефон, набрать Малинина и правдами и неправдами, но вытрясти из него признание. Заставить сказать, почему вдруг он «не хочет оставлять меня одну».
Я перестраиваюсь в левый ряд, готовясь к повороту. Руки на руле ощущаются чужими и безобразно опухшими — кольцо с маленьким изумрудом (бабушкино наследство), которое я не снимаю с восемнадцати лет, врезается в кожу.
Это естественная реакция организма, Ю, Елена Викторина тебя предупреждала.
А все остальное — просто усталость, просто очень красивый, но почему-то похожий на оружие массового поражения моих нервных клеток, белый комод, и немного проблем с работой у Андрея. Вместе вроде бы ужас и кошмар, а если присмотреться — мы переживали и худшие времена.
На перекрестке загорается желтый. Я должна притормозить, но нога на педали чуть медлит. В голове всплывает лицо Андрея, когда он выходил из душа — это выражение изматывающей работы вместо страсти.
Почему все ощущается как-то неправильно? Мы же Татариновы, а не Титаниковны, и нас не так просто…
Черный тяжелый внедорожник, вылетающий справа, я замечаю слишком поздно.
Он несется со второстепенной на какой-то запредельной скорости.
Время не то чтобы замирает — оно становится вязким, мутным и прозрачным, как испортившийся мед. В нем мне почему-то легко разглядывать детали — свет фар, мажущий по моему идеально чистому лобовому стеклу, водителя внедорожника, вскидывающего руки в бесполезном жесте и то, как моя маленькая умная «Тесла» пытается что-то вычислить, пища всеми датчиками сразу.
А вот удар через мгновение, наоборот, становится слишком резким, как будто в мою реальность влетает не автомобиль, а метеорит.
Он не звучит оглушительным взрывом, как в кино. Это скорее сухой, костоломный хруст сминаемого металла и пластика.