— Спать, товарищи, — сказал я наконец. — Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом — обратно на позиции.

Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что-то вроде казармы — нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц — спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.

Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь — тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где-то внизу било о камни море. Где-то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал — измученный, осаждённый, но живой.

В этот раз — выстояли.

* * *

Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам — мне в том числе — время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло — как мы все научились шутить, это — НЗ на самый черный день.

По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный — авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.

— Это шо, на день? — возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. — Это ж на один присест не хватит!

— А ты вон до немцев сходи, — посоветовал Владимир. — Мож поделятся сосисками.

— Сами жрут, а нам — не дают, суки! — заявил Колька.

— Сторожат, гады, — согласился Калюжный. — Помнишь, как нас на море кормили? — спросил Гонтаренко.

— От пуза кормили, мне форму менять пришлось — разжирел, — вспомнил тот. — А теперь — во! — задрал гимнастерку, показав впавший живот. — Усе соки потерял!

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Еда — ладно, как-нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь — достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где-нибудь фланг обрушится — туда-то патронов не хватило.

Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:

— Командир, Новый год скоро.

— Че? — похлопал я на него глазами.

— Новый год, — удивленно повторил он. — Тридцать первое послезавтра.

А ведь и правда!

— Точно. Сорок второй на носу.

Страшный, чудовищный, но — переломный.

— А отметим? — Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. — У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…