— Товарищ лейтенант, это вы — Сидорин?

На а че, раз готовил материал, не мог не услышать хотя бы о некоторых моих похождениях.

— Я, — отозвался я. — Но насчет подвигов товарищ капитан сильно преувеличил — так, пошумели немного. И не один я был, а с настоящими штатными разведчиками.

— Скромность украшает, — равнодушно заметил Зорин, доставая блокнот. — Но в это тяжелое для страны время жизненно важно освещать подвиги трудового народа.

— Можешь считать это приказом, — закрепил Кравченко.

— Слушаюсь, Павел Степанович, — козырнул я.

Фотограф куда-то убежал — полагаю, искать хорошие кадры — а мы с военкором разместились на ящиках около входа в штольню. Вокруг образовалось кольцо из тех, кто захотел послушать уже почти ротные легенды из первых ус.

Я рассказал, без прикрас и умалчиваний — так же, как рассказывал особисту. Зорин слушал, кивал и строчил — я видел, как мой доклад превращается в газетный материал. Мое сухое, казенное «подобрались ночью, сняли часовых, заложили заряд», военкор превращал в «отважные разведчики ползли под покровом ночи». Мое «командир погиб, я принял группу» — в «приняв командование над товарищами, молодой сержант повел их в неизвестность, во вражеские тылы». Газетчик лепил героику, как скульптор глину, а я просто давал фактуру.

— А правда, что вы из снайперской винтовки за один день двенадцать гитлеровцев положили? — после описания рейда спросил Зорин.

— Положил. Только это не геройство, товарищ корреспондент. Я сидел на высоте, в укрытии, а они внизу подставлялись, не зная, что по ним работают. Это не подвиг. Это как в тир сходить. Считай — расстрел мишеней.

— Ну зачем же так? — поморщился Зорин. — «Расстрел»… Читатель «расстрелу» рад не будет. Снайпер — это истребитель врагов. Пожалуй, не станем об этом писать, а то многовато подвигов для одного лейтенанта получится. Вы не против?

— Да я только «за», товарищ корреспондент, — пожал плечами я.

Дальше мы поговорили о делах насущных — Зорин записал нашу вылазку по душу корректировщика, немного воспоминаний о плотных штурмах и счел это достаточным для масштабирования героического флера на весь мой взвод.

— Нужно сделать фотокарточку, — заявил он.

— Это хорошо, бойцы рады будут, — кивнул я. — У нас там в штоленке, — кивнул за спину. — Сосна наряженная стоит, ёлкой работает. Но свет — скудный.

Зорин посмотрел на меня, прикинул:

— Со скудным светом мы работать умеем. А фронтовая сосна-ель в осажденном Севастополе — это великолепная деталь. «Даже в осаде, на передовой, идет жизнь, и бойцы встречают Новый год», — тихо, для себя, опробовал строчку будущей статьи. — Идемте! — поднялся на ноги.