— Уходи назад, Тимофей, — сказал я. — Плечо перетяни и ползи к нашим. Дальше я сам. Он теперь мой.

— Командир…

— Ползи, задача считай выполнена — доесть осталось.

Сдавленно хрюкнув, Журавлёв пополз — я слышал, как тяжело, загребая, таща плечо. На нейтралке осталось двое — я и подранок возле балки. И солнце, которое медленно, нестерпимо медленно ползло к западу.

Я перетёк на новую точку — не туда, где он мог меня ждать после журавлёвского выстрела, а в сторону, откуда простреливалась балка. Перетек тихо, так, как научили долбаные, вечно висящие над головой, дроны. Даже странно здесь первые недели было — точно знаешь, что и откуда прилететь может. Не то чтобы воевать от этого легче было — просто передышки никто не портит, и разведка другими средствами ведется.

Это были долгие часы. Подранок затаился — не стрелял, не двигался, зализывал рану и ждал так же, как я.

Я лежал. Солнце ползло по спине, камень под ребрами сначала мешал, а потом стал привычным. Пыль набивалась в рот, слюна от жажды сделалась густой и горькой. Пот стекал из-под каски, попадал в глаза, щекотал висок. Слепень сел на щеку. Жирная, пузатая полосатая тварь с прозрачными крылышками. Он потоптался, выбирая местечко получше. Кожа дернулась от боли, а я — нет. Жри, сволочь — все равно все не выпьешь.

Нога затекла давно. Сначала пропала ступня, потом икру стянуло деревянной судорогой, потом под коленом загорелась тонкая, злая нитка. Хотелось хотя бы на палец сдвинуть пятку. На полпальца. На волос. Хотелось так сильно, что всё остальное на минуту исчезло: немец, балка, винтовка, война. Осталась только пятка, которую нельзя было двигать.

Я не двигал.

Перед глазами была балка. Серые камни, тени, сухая травинка, торчащая из расщелины и свежая зелень. Я уже знал их лучше, чем собственные руки. Правый камень со сколом. Левый край, где тень чуть гуще. Там он и лежал. Или не там. Или давно уполз. Или лежал и смотрел на меня через стекло, такой же злой, мокрый, голодный, с пересохшим языком и болью под повязкой.

Я дышал мелко. Не грудью — животом, в землю. Винтовка лежала под щекой, тёплая от солнца. От дерева пахло маслом, пылью и, едва ощутимо, порохом. Палец на спуске давно перестал быть пальцем, стал отдельным зверьком: тихим, терпеливым, готовым куснуть.

Около пяти солнце легло на немецкий сектор низким косым светом, и почти сразу я его увидел. Блик. Короткий, дрожащий зайчик у левого края кладки. Стекло поймало солнце на долю секунды — и погасло. Здоровый бы так не блеснул. А этот блеснул. Ранение сбило ему дисциплину — ту самую, на которой держалась его невидимость.