Огрызались на бегу — оборачивались, давали очереди и одиночные, тратили остатки гранат и бежали, бежали, бежали. Гурьев на бегу разворачивался с пулемётом от бедра, поливал назад короткими, трясясь от отдач. Лев — я видел — швырнул гранату назад, через плечо, не глядя, и она грохнула удачно, в самую гущу насевших немцев, выкосив передних, осадив погоню на драгоценные секунды.

Калюжный впереди меня споткнулся, я подхватил, не дал упасть, и мы разбежались метра на полтора, чтобы не быть большой и вкусной мишенью. Лес приближался — тёмная спасительная стена, где самолёт нас не увидит, где можно затеряться.

Хасанов влетел в лес чуть ли не ласточкой, следом — Федька, громко врезавшись котелком на поясе в дерево. Дальше — Калюжный, за ним, почти сразу, я. Скачком метнувшись за дерево, я обернулся — Колька летел вперед с округлившимися от страха и адреналина глазами, за ним, тяжело, с пулеметом, Гурьев. В соседний куст от меня шумно влетел хрен его знает откуда взявшийся Лев, я перевел взгляд левее — там бежал Степан.

Рана подзажила, но изнурительный прорыв дорого обошелся — Степан бежал медленнее остальных. Не критично, метров на восемь отстал. Давай, всего десяток шагов…

Очередь пришла справа-сзади, прошив грудь насквозь. Степан по инерции сделал еще шаг, ноги подломились, и он упал. В эту секунду под деревья влетел Гурьев. Обернувшись, он поднял пулемет, страшно закричал и одной оказавшейся короткой очередью сжег остатки ленты.

— Бросай! Бегом! — скомандовал я.

Гурьев побежал и оспорил первую часть:

— Жалко, командир!

— У пчелки! — отозвался я.

Пулемет с треском приземлился в кустах в паре метров, а мы бежали дальше — долго, переходя на медленный шаг, но не останавливаясь до конца еще несколько изнурительных часов.

Мы повалились в густом распадке, в зарослях, хватая ртом воздух и не в силах шевельнуть даже пальцем. Тело гудело, болело, стонало и просило перестать уже воевать там, где воевать нормальный человек не должен.

— Степан! — вдруг окликнул, заворочавшись, Федька. — Степа, ты где⁈

— Не кричи, нету его, — ответил я. — У леса остался.

Помолчали. Степан был из нас самый незаметный — прибился в последний день в Севастополе, тихий, почти безмолвный, ни друга близкого не завёл, ни врага. А вот не стало его — и будто дыра.

— Тихий был мужик, — сказал Гурьев. — Незлой. Сватов вон вспоминал, смешно рассказывал.

— Царствие небесное, — перекрестился Калюжный.

— Земля пухом.

Помолчали еще.

— Живы, мужики, — тихо заметил Колька.

Живы.

— Живы! — поддержал Калюжный.

— Живы! — лязгнул котелком Федька.