La Chasse
Разлито в бутылки в 1925 году
На лицевой стороне — «Настал час ». Девиз дома Принц.
На обратной стороне — «Будь верен себе ».
Я дрожу, читая эти слова. Это девиз дома Хантеров. Когда мы были одним домом. Раньше. Более ста лет назад, до того, как мы разделили винокурню с семьей Эйдена, и они обманом отобрали у нас прибыльные части.
Я возвращаюсь в комнату и заглядываю в пыльную темноту. Я щурюсь, глядя на то, что освещает свет моего телефона. Бутылки. Бесконечные бутылки. Они заполняют стену аккуратными рядами. Их, наверное, сотни.
Я выхожу на солнечный свет и прислоняюсь к камню. Сотни бутылок виски времен сухого закона. Этот виски бесценен. Несколько лет назад на аукционе была продана знаменитая бутылка бурбона. Она была из начала 1900-х годов и принадлежала известному банкиру. Ее продали за 123 000 долларов. Я зажмуриваюсь, думая. Этот виски более новый, но более ценный. Алкогольные напитки в период сухого закона были доступны только по рецепту. Эти бутылки выглядели празднично. Возможно, это был особый винтаж или что-то, сделанное специально для наших семей.
У меня переворачивается желудок. Я осторожно кладу бутылку обратно в стену, прежде чем задвинуть металлическую решетку на место.
Я блуждаю по саду, проводя руками по камню и вдыхая аромат роз. Тайная надежда наполняет мою грудь. Этот сад может и принадлежит Эйдену, но его внутреннее пространство предназначено только для меня. Цветы, скамейки, статуя и виски с историей моей семьи на этикетке.
Я провожу здесь несколько часов, наслаждаясь солнцем, читая на электронном ридере в телефоне, а потом вздремнув на единственном клочке травы между заросшими виноградными лозами. Я чувствую тени облаков на своем лице, когда дремаю, а потом меня будит раскат грома.
Я вскакиваю, сердце замирает, а потом начинает биться чаще. Я вскакиваю на ноги и добегаю до входа в сад как раз в тот момент, когда начинается дождь.
За несколько минут я промокаю до нитки. Небо зловеще темнеет. Наверное, это один из тех ливней, которыми славится Хартс-Хилл. Черт. Температура падает, и я дрожу, когда начинаю бежать по тропинке обратно к дому Эйдена. До дома мне идти пешком не менее двадцати минут, а мои кожаные ботинки уже начинают промокать.
Газовые фонари вокруг дома начинают мерцать. Дождь усиливается. Я едва вижу дорожку перед собой, а плечо горит почти так же сильно, как легкие. Я перехожу на бег, как будто это поможет мне остаться сухим.
Я поскальзываюсь и испуганно вскрикиваю, но дождь заглушает мой крик.
Я поднимаюсь и слышу, как меня зовут.