— Эйден.
Она отстраняется. Я открываю глаза и вижу ее голубые глаза, такие близкие и такие серьезные.
— Что еще?
— Моя челюсть.
Она сжимается до невыносимой степени, пытаясь выжать из меня слова.
— Вот почему люди думают, что я козел. Мышцы моей челюсти большую часть времени напряжены.
Она проводит пальцами по измученным мышцам, которые напрягаются и расслабляются под ее руками. Ее пальцы доходят до моих висков, где она слегка нажимает, а затем зарывается в мои волосы.
— Черт.
Это слово вырывается из моего горла. Я не хотел этого говорить, но мое тело не помогает мне.
Она нежно целует мою челюсть, долго и тепло. Она массирует мышцы, а потом проводит пальцами по моей шее, как будто запоминает меня.
Ее нежность что-то разбивает во мне. Я не знаю, куда ведет эта трещина, но я никогда раньше не чувствовал такого.
Открываясь ей, я чувствую, будто разрываюсь пополам, но в то же время это похоже на исцеление.
Наконец, наконец, она отстраняется. Я чувствую, будто только что пережил встречу с ягуаром. Когда я открываю глаза, она улыбается мне.
— За что это?
Ее улыбка становится тайной. — Ты лучший мужчина, которого я знаю. Мне нравится целовать тебя.
Я сглатываю, не зная, что сказать.
Ее улыбка исчезает, когда она смотрит на меня. — Но я думаю, что мне нужно извиниться.
Она прижимается головой к моей груди.
— Прости, Эйден. За то, что я всегда считала тебя холодным и сдержанным. — Она тихонько вздыхает. — Как будто это плохо. Пожалуйста, не скрывай от меня свое заикание.
Ее пальцы скользят по моим губам. Я кусаю ее подушечки пальцев.
— Мне нравишься таким, каким ты есть.
Я замираю. Не уверен, что кто-нибудь когда-нибудь говорил мне такое.
— Мне тоже нравишься такой, какая ты есть, — говорю я хриплым голосом.
Я влюбляюсь в тебя.
Я хочу, чтобы ты осталась.
Когда ты уйдешь, я буду разбит.
Я прячу лицо в ее шее, чтобы слова не вырвались наружу. Пока что они только для меня. Они бьются в клетке моей груди, пытаясь вырваться на свободу.
Я не могу их произнести. Я не могу усугубить ситуацию. Но, боже, как я хочу этого.
56
Эйден
На следующее утро Глория загнала меня в угол на кухне, прислонившись своим худым бедром к столешнице, а на ее выцветших джинсах уже были видны полосы грязи. Она не спала с самого рассвета, и, к моему счастью, я тоже.
Прошлой ночью я спал в подростковой кровати Эмори и слушала, как она рассказывала мне свои секреты — о парне, которого она поцеловала за домом в пятнадцать лет (ее оценка: слишком много языка), о группах, которые ей нравились и на концерты которых она тайком ходила в Нью-Хейвене и Бостоне, о машине, которую она разбила в восемнадцать лет.