Я рассказал ей о дереве, на которое я залез на территории дома в восемь лет, а потом побоялся спуститься, о выпивке, которую мы с Тристаном украли из кабинета отца, прежде чем поняли, что это бутылка за шесть цифр, о секретном острове, который мы нашли, спрятанном в бухте, и который мы так и не смогли найти на карте.
Мы спали, обнявшись, ее волосы были в моем рту, ее голова на моей груди, ее рука обнимала меня, как будто она искала что-то, за что можно было бы ухватиться ночью.
Сегодня утром она пробормотала, что хочет спать в моей постели каждую ночь, и я сказал ей, чтобы она продолжала спать, а сам тихо спустился вниз. Думаю, что шум, который производили Глория и Аннет, был специальным. Они дали нам одну ночь, но все признаки указывают на то, что сегодняшнее утро будет повторением вчерашней ночной работы. Я не позволяю Глории увидеть мою улыбку, когда наливаю себе чашку кофе.
— Ты высокий, — говорит Глория.
Она оценивает меня.
— И руки длинные.
Она щурится. — Ты любишь работать в саду?
— Обожаю, — честно говорю я.
Она снова оценивающе смотрит на меня. — Хорошо. Пойдем.
Я следую за ней в огромный сад, где у сарая прислонена лестница и стоит ведро с краской. Она уходит, неся в руках мастерок. Я уже наполовину покрасил карниз и уже потею под утренним солнцем, когда она появляется с стаканом лимонада.
— Где ты научился красить?
Я удерживаюсь на верху лестницы. — Честно? На YouTube.
Она громко смеется, а я улыбаюсь. — Неплохо для богатого мальчика.
— Да. Неплохо.
Я вытираю лоб, желая снять рубашку, но не желая показываться перед мачехой Эмори.
— Я много времени потратил на ремонт дома после смерти отца.
Я жду неизбежного вихря черноты, но он не наступает. Вместо этого я чувствую тупую боль, которая постепенно утихает.
— Мне очень жаль, — просто говорит Глория. Она прислоняется к двери сарая и поднимает стакан с лимонадом.
Я моргну, глядя на стакан, а потом беру его. Когда я был маленьким, леди всегда делали нам лимонад, или повара, чьи имена мы никогда не знали. Я никогда не просил об этом маму, хотя подозреваю, что Глория могла бы вылить лимонад мне на голову, если бы я так ее назвал. Мое горло странно сжимается, когда я делаю глоток, а потом кашляю.
— Ты любишь кислый.
Она улыбается. — Так он более освежающий.
От лимона у меня слезятся глаза.
— Я вижу, — хриплю я.
— Ты ее любишь?
— Конечно, — выдыхаю я, прежде чем застыть.
Глория смотрит на меня, на ее губах играет тайная, довольная улыбка. — Я знала.
Я ставлю стакан на верхнюю ступеньку лестницы и прижимаю руки к брюкам.
— Как я мог не любить? — тихо говорю я.