Но никто не говорил, что мне обязано это нравиться.

Я замечаю тень, скользнувшую по лицу Вадьки, и то, как он прижимает к себе маленького сына, словно никогда не хочет его отпускать. Наверное, теперь каждое расставание несет в себе совсем другую тяжесть.

— Я скоро вернусь, дружок.

Вадька опускается на колени и целует Луку в лоб, но его голос дрожит. Он тоже не хочет уходить.

Наконец нам удается отцепить Луку, и, конечно же, Вадька совершает привычный обход: связывается с охраной, просматривает записи с камер и оценивает все подходы, словно генерал, готовящийся к осаде. Наконец он тяжело и протяжно выдыхает, качая головой.

У нас обоих есть работа. Мы не можем просто сидеть здесь, изображая мишени.

И я не могу взять Луку с собой. Не в бар. Ребенку там не место. А сегодня худший день недели — единственный, когда мы открываемся раньше ради спецпредложений: дешевой выпивки и сомнительных личностей. Уж лучше в любой день полупустой бар с одними завсегдатаями.

Черт.

— Все будет хорошо, — тихо говорит Вадька, кладя ладонь мне на поясницу.

Его прикосновение одновременно заземляет и бьет током. Его руке словно самое место там, хотя кожу покалывает, будто я вся в огне. Воспоминание о прошлой ночи полыхает на краю сознания и отказывается меня отпускать. Я переживаю ее снова, снова и снова, желая остановить этот миг, удержать каждую частицу воспоминания.

Так долго я брела сквозь темноту. Одна. Будущее казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь я словно действительно могу заглянуть в будущее, в котором меня ждет надежда.

Может быть… может быть… вместе с мужчиной, который мне по-настоящему дорог.

И я не знаю, что по этому поводу чувствовать.

Поправка — знаю. Я точно знаю, что чувствую, и меня, мать его, насквозь разъедает вина.

Будто я в аду.

Вина липнет ко мне, словно вторая кожа. Я чувствую себя недостаточно хорошей. Запятнанной.

Но, если быть честной… я не считала себя достойной любви даже тогда, когда Мария была жива.

До моего дома мы едем молча. Когда добираемся до моей машины, Вадька, как всегда, открывает передо мной дверь. Я сажусь, а он машинально наклоняется и пристегивает меня. Проверяет ремень, тянет за него, словно хочет убедиться, что тот надежно закреплен, а затем выпрямляется и удовлетворенно кивает.

Он всегда был таким — заботливым. Не жестким, как Рафаил, не холодным, как Семен, и не слегка неуравновешенным, как Матвей. Нет. Вадька — защитник.

И, возможно… только возможно, мне стоит позволить кому-нибудь заботиться обо мне.

В груди распускается что-то теплое и незнакомое.